12. Поцеловать лягушку

Москва, конец октября

Бонни

Только сбросив рубашку и джинсы прямо в руки Розе, Бонни понял, что немного перестарался в плане охладиться. Разумеется, окно на кухне он домоет, но уже замерз так, будто окунулся в зимний океан.

Впрочем, это было и к лучшему. Хоть мозг перестал кипеть, а чертово тело подводить в самый неподходящий момент. Когда Роза сказала «саб», ему стоило огромного усилия воли не согласиться еще до того, как она договорит. Она предлагала именно то, чего он хотел больше всего на свете. В смысле, его тело хотело, но не разум.

Снова попасть в зависимость от бешеной суки?! Да он скорее сдохнет! Какой бы она ни была гениальной актрисой, сбежав от Кея, она показала свою истинную суть — такую же, как у Сирены, как у всех этих взбалмошных эгоистичных сук. Больше он ей не доверится. Никогда.

И плевать, что от этого «никогда» ему хочется сдохнуть прямо сейчас. Плевать, что стоит ему посмотреть на нее, такую милую и домашнюю в своих драных кедах и завязанной на талии старой рубашке в цветочек, и от желания дотронуться, снова почувствовать вкус нежных губ сносит крышу.

Нет. На этот раз он удержит крышу на месте. Он должен, и ради себя, и ради своей семьи. В конце концов, пусть Клау ему и соврала насчет ребенка, но в целом она была права: раз у него хватило сил бросить наркоту, то хватит на то, чтобы стать нормальным мужчиной. Никакой больше зависимости!

Он просто уговорит Розу вернуться к Кею…

Все же понять, почему она ушла от мужа, Бонни так и не смог. Нормальные женщины не уходят от таких, как Кей. Может быть, это просто гормоны, и она уже сама жалеет о потере? А ругается с Бонни, потому что обижена на него, а не потому что не хочет обратно к Кею? Она же любила Кея, он точно знает. Невозможно ошибиться, видя их вместе…

От воспоминания о встрече в «Гудвине» снова заныло в груди. Они вместе выглядели настолько едиными, понимали друг друга без слов, продолжали фразы друг за другом, и все время касались то руками, то коленями под столом, и во взглядах, которыми они обменивались, было столько нежности! И вот, через два дня — Роза бросила Кея. Это же бред собачий! Этого не должно было быть!

Езу, как все запутано! И чертовски холодно.

Домывая чертову верхнюю фрамугу, Бонни старательно не смотрел на Розу, и все равно видел, как она принесла толстый плед, накинула его себе на плечи, прежде чем разлить горячий кофе по кружкам. Видел, как она наливает в обе кружки по чуть бренди, кладет мед и стружку имбиря. Как косится на окно и понимающе улыбается, словно вот-вот скажет: ну ты и придурок, Бенито. Кей тебя разыграл, а ты и поверил.

Может быть, так оно и есть? Кей подшутил над ним, увидев, как он ищет Розу по всей квартире? Но… шкаф был пуст. А значит, Роза увезла вещи.

Или Кей их спрятал, прежде чем встречаться с Бонни? Нет, прежде чем утром идти в офис. То есть он планировал обман… да нет! Не может такого быть! Кей не мог. Он никогда не врал Бонни, с самого их договора в Восточной Европе, никто из них никогда не врал другому. А значит — никакого розыгрыша. Все по-настоящему.

Черт! Ну почему?!

Наконец, закончив с окном и замерзнув так, что пальцы почти перестали гнуться, Бонни спрыгнул с подоконника. В голове опять было пусто, мысли смерзлись в чертов снежный ком. А Роза едва заметно улыбнулась ему, нежно и грустно, и протянула нагретый плед, помогла закутаться.

Она должна была сказать: придурок, козел безмозглый. Посмеяться над ним. Но лишь молча закрыла окно, за которым светило холодное октябрьское солнце, а потом протянула ему кофе.

— Пей.

Принимая кружку обеими руками, Бонни накрыл ее пальцы своими. Не случайно, нет. Ему безумно хотелось к ней прикоснуться, хотя бы на мгновение. Ведь это — еще не зависимость, правда же?

Роза покачала головой и шепнула:

— Совсем замерз. Пей уже, — и убрала руки, потянулась за своей кружкой.

А потом опять уселась на чертов кухонный стол и принялась пить свой кофе. Она была так близко, что от ее запаха и тепла кружилась голова, и кофе, казалось, отдает не бренди — а вкусом ее губ.

Бонни сам не понял, почему сказал это вслух:

— Согрей меня.

Оно само вырвалось. Он не хотел. То есть хотел, до темноты в глазах хотел обнять ее, заполнить болезненную пустоту внутри себя, коснуться ее ладонями, губами, всем телом… Он так давно ее не целовал! Езу, как же давно!..

Наверное, она сейчас рассмеется. Скажет что-нибудь обидное и острое, до крови. Потому что он опять подставился, открылся. Надо превратить все в шутку, пока не поздно. Надо, сейчас же надо…

Но он не успел. Или не смог, неважно.

Она молча оставила свою кружку, слезла со стола и шагнула к нему. И как-то сама по себе оказалась в кольце его рук, горячая, нежная, и прижалась к нему — или позволила ему прижаться, уткнуться лицом ей в волосы, и дышать, дышать ею, словно он только что вынырнул из ледяного океана, а она — его воздух. Самый сладкий, самый необходимый на свете воздух.

— Ты холодный, как лягушка, — тихо-тихо сказала она, касаясь губами и дыханием его плеча.

— Роза? — так же тихо, боясь спугнуть внезапное счастье, позвал он. — Поцелуй меня, вдруг лягушка превратится…

Она не дала ему договорить. Привстала на цыпочки, прижалась еще теснее и потянулась к нему — а он к ней.

Поцелуй со вкусом кофе и мечты. Самый сладкий, самый желанный. Он ждал этого поцелуя чертовых полтора месяца! И ему наконец-то стало тепло. По-настоящему тепло, где-то внутри, правильно тепло. А вся ерунда осталась где-то далеко, снаружи колючего и надежного кокона из пледа и рук Розы. Она водила ладонями по его спине, терлась грудью и тихонько стонала…

Бонни не сразу понял, что за посторонний звук вклинился в шлягер, звучащий из колонок радио. Он вообще вспомнил о том, что есть какой-то там внешний мир, только когда Роза оторвалась от его губ, прислушалась и сказала:

— Кажется, твой.

— На хер его, перезвонят, — покачал головой Бонни и снова потянулся к ней.

Телефон в самом деле заткнулся, но тут же зазвонил снова, и Бонни с отвращением вспомнил, что эта мелодия принадлежит Клаудии.

Видимо, Роза что-то такое прочитала по его лицу, оттолкнула его обеими ладонями и велела:

— Ответь, третий раз звонят.

Чертов внешний мир вернулся вместе с памятью: ничего не изменилось. Роза ушла от Кея. Отец в кардиологии. А Бонни по-прежнему собирается избавиться от зависимости и завести нормальную семью.

Лягушка осталась лягушкой. А принцессе пора возвращаться к принцу.

Вытащив телефон из кармана джинсов, Бонни ответил:

— Да?

Клау очень старалась быть спокойной и разумной, звала его поговорить и обсудить все, как взрослые люди. Спрашивала, почему его вчера не было на спектакле? Почему его телефон так долго не отвечал? И что она должна сказать его маме, ведь она звонит и спрашивает, как идет подготовка к свадьбе, заказала ли Клау платье… Бенито, ты же не оставишь нас с ребенком? Ты не такой, я знаю!..

Слушая Клау и краем глаза глядя на Розу, Бонни кожей ощущал, как нечаянная сказка опять рушится. Клау говорит громко, Роза знает итальянский и прекрасно все слышит. И на слове «ребенок» окончательно закрылась.

Что ж, это и к лучшему.

— Это не телефонный разговор, Клау. Поговорим, когда я вернусь в Нью-Йорк.

— Ты в ЛА? Бенито, я приеду, нам надо поговорить! Твоя мама волнуется, я не могу говорить ей, что все хорошо, она же не дура и прекрасно все чувствует!

— Нет, я не в ЛА. Я сам все объясню маме.

— Что объяснишь?! Бенито! Что с тобой случилось? Ты снова с ней, да? Ты сорвался? Послушай, не надо этого делать, ты же почти справился, ты же!..

— Хватит, — оборвал ее Бонни. — Я тебе позвоню.

Он нажал отбой, не слушая, что еще говорит Клау, и прямо встретил холодный взгляд Розы.

— Значит, Клау беременна. А кто-то говорил, что стерилен.

— Уже нет, — так же холодно ответил Бонни.

Он был зол, как черт. Опять чуть не поддался, да что там чуть, если бы не звонок Клау — ухнул бы обратно в чертову зависимость. Забыл бы, что Роза — бешеная сука, такая же как все, обманщица и манипуляторша. Такая же, как Клау. Между ними куда меньше разницы, чем может показаться.

И нет, ее не касается, что Клау беременна не от него. Все равно он женится. Не на Клау, на какой-нибудь девочке помладше, еще не успевшей изовраться. Отличная сицилийская традиция, брать жену лет шестнадцати, пока еще девочку можно воспитать под себя. Вот как дядя Джузеппе сделал в последний раз. Нынешняя жена смотрит ему в рот, занимается хозяйством и благотворительностью, пока дядюшка трахает чужих невест, и никаких вам манипуляций и беременностей невесть от кого!

И своей жене он не позволит вмешиваться в их отношения с Кеем. Это — святое. Кей единственный, кому можно верить. Единственный, кого можно любить. Кто не подведет, не сбежит, не обманет и не будет им манипулировать.

— Что ж поздравляю, — в тоне Розы звучало «чтоб ты сдох». — А теперь выметайся из моего дома, и чтобы я тебя больше не видела, сукин сын.

— Только вместе с вами, леди Говард.

— Хер тебе во всю морду, мистер Джеральд. Иди, наслаждайся своей нормальностью, а меня оставь в покое! — она почти сорвалась в крик.

— Как только ты вернешься к Кею, так сразу.

— Ты!.. — Роза шагнула к нему, злобно сверкая глазами, но вдруг остановилась, выдохнула и спросила почти спокойно: — Ты в самом деле женишься?

— Женюсь, — Бонни не стал уточнять, что не на Клау и не прямо сейчас.

— И продолжишь трахаться с Кеем?

— Разумеется.

— Два больных ублюдка, — почти выплюнула Роза.

Бонни немедленно захотелось возразить, что Кей — не больной и не ублюдок, что Кей — лучший из людей и единственный нормальный в этом дурдоме… но он не стал. Смысла нет.

— Рад, что ты все понимаешь. А теперь собирайся, самолет ждет. Ты не такая дура, чтобы отказываться от миллиардов и положения леди Говард, так что вернешься в Нью-Йорк, извинишься перед Кеем, спишешь все на взбрыкнувшие гормоны, и у вас все будет отлично.

— У нас? — она подняла бровь, почти как Кей. Сучка.

— И у вас, и у нас.

— Прелесть какая… ты хоть ее любишь?

— Тебя это не касается.

Роза кивнула и, взяв его джинсы и рубашку со стола, сунула ему в руки.

— Так вот, мистер Джеральд. Тебя не касается все, что делается между мной и лордом Говардом. Катись куда хочешь, делай что хочешь, но в мою жизнь не лезь… Заткнись и дослушай, — она подняла ладонь, не позволяя ему вставить ни слова. — Мне плевать, женишься ты или нет, плевать, с кем ты собираешься трахаться, плевать, если ты сдохнешь, наконец. На твои хотелки мне тем более плевать. Если ты так любишь Кея, что готов привезти ему бешеную суку в качестве жены, что ж, у тебя есть такой шанс. Я уж сказала, как, ты услышал. Предложение в силе ровно один день. Я вечером буду в клубе «Касабланка», придешь до полуночи и наденешь ошейник — будет твоему Кею семья и ребеночек. Нет… что ж, значит, не так уж тебе и хотелось сделать его счастливым. Пустой треп, мистер Джеральд, всегда вам отлично давался. А теперь — пошел вон отсюда, пока я полицию не вызвала.

— Ну ты и сука, — покачал головой Бонни.

К концу ее речи он уже не был уверен, что Кею в самом деле нужна эта женщина. Наверняка, увидев ее такой, он сам это понял бы. Просто она отлично притворялась. А Кей — всего лишь человек, и он тоже может ошибаться.

— Угу. Дверь там, — ткнула она куда-то вбок и сама туда же ушла.

За ней Бонни не пошел. Не видел смысла продолжать переругиваться. Да и возвращать ее Кею — тоже. И пусть сколько угодно пытается взять его на слабо, он уже не мальчик, чтобы вестись на такую примитивную манипуляцию.

Пусть ждет его в «Касабланке» хоть до следующего года. Он больше никогда и ни за что не свяжется с доминой, даже если она прицепит нимб и ангельские крылья. Он прекрасно жил до встречи с Розой, и еще прекраснее будет жить после их расставания. Окончательного и бесповоротного.