20. Школьная самодеятельность

Москва, тот же день

Роза

Если б не мое обещание Ирке, мы бы не вылезли из постели до завтра, а когда вылезли — я однозначно не могла б нормально ходить. Потому что я чертовски соскучилась по своему Бонни! Вот такому, как сейчас: счастливому, расслабленному и открытому. Он лежал на животе, закрыв глаза и закинув на меня руку, и, казалось, спит. Но стоило мне пошевелиться, как глаза распахнулись в немом вопросе: ты куда?

— За джентльменским набором, — я поцеловала его в прикрытые веки. — А то кто-то завтра сидеть не сможет.

— Зато ты меня простила, — он улыбнулся так, что мое сердце запело.

— Хм… ты уверен?

— Ага, — он снова сверкнул глазами из-под ресниц. — Ты больше не боишься, что я свалю в закат.

Мне стало чертовски интересно. Британские ученые ж не дремлют, им только дай что-нибудь открыть. Хоть лимонад.

— Не то чтобы ты был не прав… — достав из волшебной коробки тубу с заживляющей и охлаждающей мазью, я выдавила изрядную порцию на горящую кожу Бонни и начала втирать.

Он тихо и протяжно застонал от невыносимого счастья. Еще бы. Больной ублюдок получил не хуже, чем от Кея. У меня и то плечи побаливали от щедрости, с которой я ему отсыпала.

— Езу, как хорошо…

— Так почему ты так уверен, что я тебя простила, а, dolce putta? — прежде чем добраться с мазью и туда, я лизнула самую длинную ссадину на его пояснице.

— Сейчас ты касаешься меня иначе. Правильно. Не боишься и не зажимаешься. Снова веришь, что я твой и никуда не денусь.

— Ах ты, чертов психоаналитик… в самом деле никуда не денешься?

— В самом деле. Ты же меня не прогонишь?

— Придурок. Я люблю тебя, вот такого придурка! Хотя и не понимаю.

— Да ну, чтоб британские ученые и чего-то не понимали!

— Ну да. Зачем были мудорыдания на тему «я должен стать нормальным и трахаться только в миссионерской позе»?

Бонни тихо хрюкнул.

— Как-как ты назвала?

— Мудорыдания. Зачем?

— Я не верил, что ты снова меня простишь и примешь обратно. Я слишком сильно тебя обидел, и сам я… саб, короче. Не то, что женщине нужно от мужчины.

— Вот этого я и не понимаю. На свете полно девушек, готовых тебя пороть, трахать и обожать. В конце концов, ты мог бы доходчиво объяснить Клау, что тебе это нужно, — лишь сказав это, я внезапно поняла, что мне уже не больно произносить ее имя. Я в самом деле его простила.

— Не с Клау. Ни с кем, кроме тебя и Кея.

Бонни потянулся ко мне и едва заметно вздрогнул от боли, а я нежно погладила его по спине и прижалась щекой к его плечу — там никаких ссадин не было.

— Британские ученые хотят знать, почему просто трахнуть кого-то тебе не проблема, а так как ты любишь — никак?

— Почему?.. — он задумчиво привлек меня к себе, повернувшись на бок, и даже не поморщился, хоть его бедрам досталось плети не меньше, чем заднице. — Дело в доверии. Есть Кей и ты, и есть все остальные. Остальные — не то. А ты… я чувствую, что нужен тебе. Сейчас. Таким, какой есть.

— Вот и не забывай об этом, чертов больной ублюдок. Что ты мне нужен таким, какой ты есть.

— Да, мадонна. Как прикажете, мадонна…

— Дурак, — я закрыла ему рот поцелуем, а потом, чуть отдышавшись, велела: — А теперь поднимайся и одевайся. Мы едем смотреть, что там навытворяли Гольцман с Петровым.

— Русский мюзикл? — забыв к чертям собачьим о пафосном разговоре по душам, Бонни от всего сердца ужаснулся. — В России нет мюзикла! Мадонна, любовь моя, давай лучше сходим в цирк. Или в зоопарк. Только не русский мюзикл!

— Можешь остаться дома, — великодушно разрешила я, — не заблужусь.

У Бонни сделалось такое лицо, словно я предложила в одиночку сходить к торговцам органами. Нет, как будто у меня уже выдурили обе почки.

— Ни за что! Я… я обещал Кею за тобой присматривать!

Я еле удержалась, чтобы не заржать. Ага. Присматривать. Конечно. Чтобы меня кто плохому не научил. Обожаю Бонни!

— Ну тогда штаны. Правда, ехать придется далеко, — я погладила его по выпоротой заднице. — И тебе будет больно.

— А тебе это нравится, — он развел ноги, провоцируя меня забраться пальцами дальше, к яичкам.

Нравится, что ему будет больно сидеть? Чушь какая! Мне не может… или может? А что, если он прав — и мне в самом деле это нравится? Тем более что это совершенно точно нравится ему. Сумасшедший больной ублюдок!

— Да. Мне нравится, что ты будешь помнить — ты принадлежишь мне, — я огладила все, что мне подставили, и с удовольствием послушала тихий стон. — И я могу сделать с тобой все, что пожелаю.

— Да, мадонна, — больной ублюдок опять был возбужден, да и мне стоило некоторого труда вспомнить о мюзикле Гольцмана и Петрова.

— Вот и отлично. Вперед. Кстати, ты же оставил вещи в гостинице? На обратном пути заберем, я хочу, чтобы ты жил со мной. Чего ждем?

В борьбе между «не выпендриваться» и «позаботиться о Бонни» победил, разумеется, Бонни. Я опять заказала лимузин, чтобы Бонни мог не сидеть рядом, а стоять на коленях, положив голову на колени ко мне. Немножко унижения вместо боли — ровно столько, чтобы ему не снесло крышу совсем, а пикантно грело. Ну и мне приятно было всю дорогу массировать ему голову и плечи, перебирать волосы и ни о чем не думать.

По счастью, мы приехали, когда репетиция уже началась, и ни лимузина, ни малость косой походки Бонни, из него вылезшего, господа Гольцман и Петров не увидели. А на реакцию дедули, охраняющего обшарпанное убожество от мышей, мне было чихать. Куда больше меня забавляло выражение лица Бонни, оглядывающее руины советского величия. Здоровенный, гулкий, пропахший сыростью и пылью, темный внутри экономии света ради Дом Культуры то ли железнодорожников, то ли еще каких механизаторов произвел на него неизгладимое впечатление. Особенно — сам зал. Довольно большой, с приличной акустикой, но с поломанными креслами, ободранной лепниной и прочими прелестями запустения.

Так как мы вошли не через сцену, а через зал — нас не заметили. И хорошо. Мне было страшно интересно, как Петров ведет репетицию и кто у него поет. Ну и что же такое понаписал Гольцман?

Честно говоря, чтобы понять всю безнадежность происходящего на сцене, даже мне потребовалось не больше пяти минут. Потому что на сцене не происходило практически ничего! То есть Петров вежливо попросил начать сцену с выхода Димки. Его я узнала сразу по какой-то особенной мягкой невыразительности: мягкий плечи, мягкий подбородок, мягкие кудряшки, мягкая пластика. Димка учился курсом старше на музкомедии, и не гнали его только по причине того, что он никому не мешал. Даже на сцене, потому что его там не было видно и слышно от слова «ваще». Я не очень поняла, что он делает в «перспективном мюзикле», голос же никакой, танец и того хуже. Но зато друг Эдика Петрова.

Ладно, надеюсь, у Димки роль «кушать подано»…

Надеялась я зря, но поняла это чуть позже.

Пока же Петров велел начать сцену, кивнул концертмейстеру — но за роялем обнаружилась пустота.

— Гольцман вышел покурить, — охотно сообщил ему кто-то из лениво бродящих по сцене актеров.

Мы с Бонни переглянулись с одинаковым недоумением. Концертмейстер, он же композитор, вышел покурить в середине репетиции, не предупредив режиссера? М-да.

— Ладно, Серега, иди за рояль, — махнул рукой Эдик.

За рояль уселся один из лениво бродивших по сцене. Не то чтобы неохотно, но так, нога за ногу. И заиграл. Я бы сказала, ничего особенного, если бы не знакомые интонации. Мы с Бонни снова переглянулись. Нам мерещится на двоих, или это чертовски похоже на арию Дракулы из спектакля Пельтье восьмого года? Не мелодия, она как раз другая, но что-то в ритме, интонациях… но, увы, не в голосе исполнителя.

Единственным достоинством Димки было то, что он попадал в ноты. Все. Ансамбль звучал на порядок лучше прим-тенора. При этом весь десяток артистов что-то такое пытался изобразить изысканно-хореографическое в духе кубизма. Или модернизма. А точнее — сюра и бреда. Петров что-то с этим сюром и бредом пытался делать, но… короче, лучше бы не пытался.

Бонни, глядя на это, тихо выругался по-итальянски. Это прозвучало так страдальчески, что я невольно прижалась к нему, просто чтобы утешить — ты не один это видишь, мне тоже хочется развидеть.

В общем, мы снова переглянулись и, не сговариваясь, развернулись к выходу. Но именно тут нас заметили. Не потому что глазастые, а потому что на полу валялась какая-то длинная дрянь, я ее задела, и рядом рухнула половина ряда кресел. Потрясающе! Да этот ДК — идеальное место для съемок фильма о гребаных неудачниках! Культурный постапокалипсис!

На грохот развернулись все, включая замолкшего на половине фразы солиста. Чего, впрочем, все равно никто не заметил.

— Нас засекли и взяли в плен, — печально констатировала я, глядя, как с первого ряда к нам несется Ирка. — От Гольцманов еще никто не уходил.

— Может, сделаем вид, что зашли случайно? — Бонни в ужасе попятился от сверкающих энтузиазмом глаз и развевающихся, словно у валькирии, кос Ирки. — Типа туалет искали.

— Позняк метаться, мистер Джеральд. У вас ус отклеился.

— Черт, — буркнул Бонни и ослепительно улыбнулся навстречу Ирке, шагая вперед и загораживая меня плечом. — Миссис Гольцман, рад знакомству.

Ирка что-то защебетала на приличном английском, мол, какая честь, сам мистер Джеральд, а давайте мы вам щас ка-ак покажем все величие и гениальность замысла!

По-хорошему, надо было сматываться сразу. А лучше послушать доброго совета Ольги и не приходить вообще. Неловко — до ужаса! Мы не то чтобы с Иркой дружили, но вполне неплохо приятельствовали. И теперь мне придется как-то ей адекватно объяснить, что денег на этот кошмар Ирвин не даст. Даже не так: я у него и просить не стану. Выпускать это на большую сцену — только позориться, причем всем, начиная со спонсора. Вот только Ирка-то свято уверена, что жуть не жуткая, а гениальная и прекрасная. А я, соответственно, зазнавшаяся жлобка, которая и сама в музыке ноль, и другим не дает.

Черт. Вот я влипла-то! И на сцене уже суетятся, и Эдик тащит к нам Димку — тоже чтобы рассказать величие замысла, не иначе.

Короче, нас спас Бонни. Я бы не решилась прервать спич Эдика, к которому вскоре присоединился и Гольцман — наверное, им показалось, что дуэтом они звучат убедительнее, объясняя нам, как гениально и новаторски они воплотили идею о князе Дракуле, вот прямо намного круче Пельтье! И музыка у них лучше, и режиссура, а что Димка поет так тихо — это не баг, а фича, таков авторский замысел…

— Вот и покажите замысел. У нас с леди Говард есть еще полчаса, так что прошу, — Бонни повелительно указал на сцену. — Дракула, поверенный и Мина, финальный эпизод.

Все заткнулись и забегали, даже не подумав обсуждать приказ. Вот что значит настоящий режиссер!

Финал, поставленный Петровым, можно было назвать одним словом: пипец. Причем от слова пипетка. То есть в целом задумка была ничего так, мизансцены в самом деле поинтереснее, чем в поппури от Пельтье, и даже некая режиссура присутствовал. Но Димка портил всю малину. Он так старался выжать из себя Великого Актера… короче, его партнерам по сцене можно было только посочувствовать. Особенно в том, как им приходилось петь, бедняжкам. Что Алеся (студентка третьего курса музкомедии), что Гоша (мужик лет сорока, незнакомый и слегка прихрамывающий) изо всех сил старались соответствовать, то есть не звучать совсем. Иначе бы Димка просто потерялся нафиг. Дракула, вашу мать!

— Я думаю, не стоит давать им ложных надежд, — шепнул мне на ушко милосердный Бонни. — Девочка ничего так, этот бородатый тоже, если бы не хромал, но этот их Дракула! А режиссура…

— А сценарий… — вздохнула я ему в тон.

— Давай я сам скажу, что богадельню лучше прикрыть прямо сейчас.

Мне очень хотелось спрятаться за спиной Бонни и предоставить ему озвучивание приговора, но… это же мои однокурсники! А я — не трусливая курица. Я смогу и сама. Надо. В любом случае мне придется научиться это делать. Хоть и не хочется просто до ужаса! Ведь я очень хорошо их всех понимаю. Я сама долгих пять лет была на той стороне баррикад, рассказывала о величии авторского замысла и просила бабла для гениальных концертов гениального композитора. Боже, как тогда все было просто! То есть казалось простым! Я думала, если есть бабло — почему бы не дать его нам? Лорду Говарду ж без разницы, на какую именно культуру его потратить. Он же бизнесмен, а не музыкант. Вот я бы, если бы вдруг, я бы всех осчастливила!

Ага. Бери и осчастливливай. Кому будет плохо, если я выделю из своих расходов «на булавки» тысяч сто баксов? Мы на синих китов дали двадцать миллионов фунтов, просто так, от великой дури. А тут не какие-то незнакомые киты, а мои собственные однокурсники. Почти друзья. Чего мне стоит дать им бабла? Можно из собственных гонораров, я за один только «Бенито» уже получила раз в десять больше.

Ирка смотрела на меня с такой надеждой, что я чуть было не поддалась. В конце концов, это же так просто, быть доброй феей! И плевать, что они с этим мюзиклом провалятся. Плевать, что потеряют репутацию, которой пока и нет. Плевать, что потратят на постановку еще несколько месяцев жизни, что та же Алеся засветится в провальном проекте, после которого ее ни один нормальный режиссер не возьмет. Даже на то, что среди сотни действительно стоящих проектов, которые поддержал лорд Говард, затешется один позорный.

Впрочем, при хорошей рекламной поддержке и не такое дерьмо пипл хавает. Десяток-другой хвалебных статей, покрутить на радио несколько удачных номеров — и жуть от Петрова и Гольцмана еще и станет русским хитом. И репутацию русского мюзикла это не погубит, потому что губить там все равно нечего.

Черт. Даже не знаю, что будет хуже — позволить им с треском провалиться, или стыдиться, что благодаря мне кошмар ужасный станет новым витком русской культуры.

— Не надо, Бонни, — я погладила его по руке. — Я должна объяснить это Ирке сама. Она же моя подруга.

— Ты права, мадонна, — он легко сжал мою ладонь. — Только давай скорее смотаемся отсюда?

Мы в самом деле смотались очень быстро. Мне не хватило смелости сказать при всей труппе, что дело дрянь. Впрочем, это и так было понятно по морде Бонни, да и моей тоже. Всем, кроме Ирки. Она продолжала гореть энтузиазмом, надеяться на чудо и наш с ней завтрашний разговор. А пока всучила мне клавир вместе со сценарием, чтобы мы с Бонни могли просмотреть его сами, ведь мы пока не видели самого интересного…

— Ага. Прости, Ир, нам в самом деле пора. Завтра спишемся, — сгорая со стыда от невозможности сказать ей в глаза «нет», я сбежала.

Клавир я сунула на переднее сиденье к водителю лимузина и велела ехать в Москву. Куда? А… на Старый Арбат, вот! Хорошая погода, вечер, там красиво, а у меня незакрытый гештальт: прогуляться с Бонни по знакомым с детства местам. Может быть даже мимо родной Гнесинки, она там рядом, в переулках за Новым Арбатом. И ни в коем случае не вспоминать о «Дракуле»!