24. Дракон по четвергам

Москва, тот же вечер

Роза

Несколько секунд после ухода дона Джузеппе мы с Бонни сидели неподвижно, держась друг за друга и не решаясь заговорить. Я не очень понимала, что тут можно сказать. Все будет хорошо, Бонни? Это не моя фраза, а Кея. Жаль, что его нет рядом.

— Мадонна, — наконец, шепнул Бонни и прижался губами к моим рукам. — Спасибо, что ты со мной. И прости, что втянул в разборки с дядей. Как ты?

— Как… как после встречи с диким драконом. Мне холодно, Бонни.

Меня тут же сгребли к себе на руки и обняли, но согреться это не очень-то помогло. Я никогда раньше не видела Бонни таким. Даже когда он бодался с Сиреной, это было как-то… ну… не то что мягче, но как-то не всерьез, что ли. Как фильм. А сегодня я увидела Бенито Кастельеро, который вполне мог стать достойным наследником мафиозного клана. Жесткости, даже жестокости, в нем достаточно. И ненависти. Ничего удивительного, что он сам себя боится и делает все, чтобы наследник дона не показывался на свет божий. Судьба Майкла Корлеоне его не привлекает, и это — прекрасно!

А вот наследнику Говардов было плевать и на встречу с драконом, и на глубоко спрятанную темную сторону Бонни Джеральда. Говард-мелкий хотел кушать, а вместе с ним и я. До ворчания в желудке и мушек перед глазами.

С колен Бонни я не слезла. Сегодня его очередь кормить меня с рук и доказывать, что он по-прежнему мой нежный и заботливый любовник. Человек, а не дракон. Да Бонни и не возражал, ему тоже очень надо было вернуться в привычный образ и отвлечься. Например, разговорами о постановке. Пусть немного вялыми и рваными, плевать. Все равно помогло.

К концу ужина мы оба уже могли улыбаться и даже без дрожи смотреть на пустое место, где совсем недавно сидел дон Джузеппе. В смысле, я — без дрожи, а Бонни — без желания выпустить клыки с когтями и кого-нибудь разорвать на части.

— Хорошо, что он не привел с собой Клаудию, — вслух подумала я, вместо того чтобы ответить на какой-то пустяковый вопрос то ли о Гольцмане, то ли о Денисове.

Бонни поморщился:

— Вот только ее тут не хватало.

— Тебе все равно придется с ней встретиться рано или поздно.

— Не вижу смысла. Нам с Клау не о чем говорить.

— Тебе ее не жаль? Вы оба ее использовали и бросили. Одну. Беременную.

— Мы оба?! — Бонни яростно сверкнул глазами, но тут же притих и болезненно скривился, словно дракон жег его изнутри. — Я не хочу о ней даже думать. Все это было страшной глупостью.

— Хорошо, если было, — я задумчиво повертела в руках чайную ложечку. — Знаешь, ушел только твой дядя, а мне кажется, что я опять одна. Ты весь там, в семейных проблемах, и я не уверена, что не потеряю тебя снова.

— Роза? — он погладил меня по щеке, зовя поднять взгляд на него, и заглянул мне в глаза. — Я с тобой, сейчас и всегда. Я люблю тебя и Кея. Что бы дядя ни говорил, я не откажусь от вас и не женюсь на Клау. Ты мне веришь?

— Верю, — кивнула я и потерлась щекой о его ладонь.

Я очень хотела верить, но чувствовала — Бонни опять отравлен, и опять пытается спрятаться от самого себя. А я… я могу оставить все как есть, понадеяться на авось, или что-то сделать. Авось себя уже не оправдал, а что-то сделать… что? Заставить Бонни поговорить с Клау? Рассказать его родителям, что Клау беременна не от Бонни? Нет. Не то. Здесь требуется другой подход, не настолько в лоб. И я знаю, у кого уже не раз получалось поставить Бонни мозги на место.

Так что дома, пока Бонни был в душе, я позвонила Кею. Сюрреалистическая картинка, правда же? Тайком от любовника звонить мужу. Прелесть просто, хоть водевиль пиши. Только мне было не до водевиля.

По счастью, я застала Кея одного и в дороге, а не очередных суперважных переговорах или встрече с очередными политиками. Хорошо, что у меня есть мой Бонни и мои романы, а то я бы возненавидела его корпорацию.

— Я ужасно соскучилась, ты когда приедешь?

— Послезавтра. Я тоже соскучился по вас. Надеюсь, синьор Кастельеро вел себя прилично?

Я хмыкнула. Кто бы сомневался, что Кею уже все доложили и запись беседы в «Касабланке» предоставили. И правильно. Когда он в курсе дела — все намного проще.

— Как настоящий политик: морочил, увиливал и давил на больные мозоли. Но мне не хамил, если ты об этом. Кей, я волнуюсь за Бонни. С него станется поехать на Сицилию одному и влипнуть в очередную дядину манипуляцию.

— Не в этот раз, Колючка. Не волнуйся, все будет хорошо. Ты просто поговори с ним, ты умеешь. Британские ученые это не раз доказали.

Я невольно улыбнулась. Британские ученые, о да!

— Я люблю тебя, Кей.

— Я тоже тебя люблю, моя нежная Роза.

Казалось бы, Кей не сказал ничего особенного, не дал мне инструкции к действию, но почему-то после разговора с ним я успокоилась. Наверное, у меня муж все же волшебник. И сегодня британские ученые это доказали еще раз.

Кстати, я уже знаю, как и о чем хочу поговорить с Бонни, и это будет совсем не похоже на наши прежние откровенные разговоры. Потому что сегодня я не буду спрашивать, а буду рассказывать сама. Есть такой способ психотерапии, мне Манюнюэль как-то объясняла, я ей даже сказки для практики писала.

К возвращению Бонни из душа я зажгла на подоконнике три свечи, заправила кальян, собрала на постель все подушки и потушила электричество. Сама оделась в длинную шелковую сорочку на бретельках. А волшебную коробку с игрушками убрала в тумбочку, чтобы не отвлекала.

Когда Бонни пришел, одетый в одно лишь полотенце на бедрах, я поманила его на постель.

— Мы играем в тысячу и одну ночь? — спросил он, скинув полотенце и устроившись рядом со мной, полулежа на подушках.

— Не то чтобы в тысячу и одну ночь, но мне в голову пришла одна мысль, и я ее думаю. Подумаешь вместе со мной? — я подала ему трубку кальяна.

— Мысль, хм… — он тоже затянулся, прикрыв глаза. — Это интересно. Новый роман?

— Не то чтобы роман, скорее просто история об одном драконе… нет, пожалуй, об одиноком драконе, зимнем лорде и четвергах. Грустная и трагичная история.

— Со счастливым концом?

— Не знаю, я пока не придумала. Но знаю, что она будет называться «Дракон по четвергам», или «Драконий четверг», как-то так. И в этой истории будет смерть и предательство. И еще любовь. Безумная любовь к небу. Мне нужен слушатель, а может быть и режиссер. Или актер. Я еще не знаю.

— Я могу быть актером для тебя. Или режиссером. Или просто слушателем.

— И не боишься трагедии? Знаешь, в этой истории может разбиться чье-то сердце.

— Тогда ты соберешь его из осколков, склеишь своим дыханием и оживишь поцелуем, — Бонни улыбнулся так, что мое собственное сердце забилось быстрее.

— Думаешь, поможет?

— Конечно. Я знаю.

— Ну ладно, тогда… только в этой истории не будет прекрасной принцессы. Я предупредила.

— Рассказывай уже, Шахерезада.

— Представь себе: ночной Нью-Йорк с высоты птичьего полета, реки огней, моря эмоций и запахов, — начала я, устроившись головой на плече Бонни. — Дракон летит над городом, купается в ласковых воздушных потоках, не обращая внимания на полицейские вертолеты: они кружат неподалеку, как осенние листья. Его крылья сильны, тело совершенно, он — всемогущ и бессмертен… и почти не помнит, зачем нужно отказаться от крыльев, стать таким же как те, внизу — маленьким, жалким, беспомощным человечком. Но почему-то знает, что нужно. И, отсалютовав вертолетам фейерверком огня, исчезает со всех радаров. Просто исчезает, как будто его здесь не было. А потом приземляется на крышу Метрополитен-опера — человеком. Он идет по крыше, показывая мечущимся в небе вертолетам средний палец. Шагает в лифт, смотрит в зеркало, поправляет лацканы идеального смокинга и улыбается той самой улыбкой, от которой сходят с ума миллионы фанаток по всему миру. Как тебе такое начало истории, Бонни?

— Красивое начало, — он передал мне трубку кальяна и улыбнулся в потолок. — Значит, ты видишь меня драконом?

— Ты бы мог сыграть эту роль, — я вдохнула сладковатый дым и отдала кальян обратно. — Мистер Эль Драко, живая легенда музыки. Прекрасный, таинственный, одинокий, его песни — слезы и боль, счастье и полет. Правда, у него репутация полного козла, за ним целая галактика разбитых сердец и растоптанной любви. Впрочем, он не верит в любовь и дружбу. Когда-то его собственное сердце было разбито, но Эль Драко давно об этом забыл. Теперь у него нет сердца, зато есть крылья.

— Очень романтично, — Бонни хмыкнул и продолжил: — Крылья, зубы, когти и АНБ на хвосте. Чешуйчатом.

— Да, а еще у него есть небо. Холодное, одинокое небо. И голод, ведь драконам надо много кушать.

— Много кушать это проблема, да, — согласился Бонни. — И как Эль Драко ее решает? Девственницы на завтрак?

— Ну нет, он еще не настолько озверел, да и кому охота есть напичканную ГМО и облитую парфюмом дрянь? Он предпочитает честную говядину. Думаю, страховые компании дерут сумасшедшие деньги с фермеров и перевозчиков мяса. Конечно, статистически он наносит ущерба куда меньше, чем автокатастрофы и налоговая инспекция, но на дракона очень удобно свалить свою жадность. Так что раз в неделю-две он берет дань фурой с мясом. Если водитель нормальный, то сам открывает двери и отбегает подальше, делать фотки для страховой. Иногда дракон охотится на что-то дикое в пустынях и саванных, иногда ловит акул в океане, они тоже вкусные.

— Акулы ничего так, согласен. Но хоть жарит? Сырая акула, гадость какая!

— Сыроедение полезно для здоровья! А, да. Еще он иногда охотится на наркоторговцев и прочих террористов. От них плохо пахнет, а он любит чистоту.

— И, конечно же, сдает их в полицию. Не дракон, а супермен.

— Если остается что-то кроме пепла — сдает. Говорят, в штате Нью-Йорк сильно упала преступность, а страховые компании вообще перестали работать с мафией. Невыгодно.

— Но он же, наверное, крупноват для улиц. С крыльями особо не развернешься.

— Ну, он может менять размер. Небольшой такой, карманный дракон. Метра три от носа до кормы, зато бронированный, с идеальным нюхом и встроенным огнеметом. Страшная зверюга.

— На месте мафии я бы смылся подальше и больше не грешил.

Я слышу улыбку в его голосе и тоже улыбаюсь. Бонни, который не грешит? Фантастика. Но на этом, пожалуй, можно переходить к истокам.

— О, с мафией у Эль Драко особые счеты. С мафией и женщинами. Он же не всегда был драконом, когда-то он родился обычным человеком, в обычном городе. Его мать не была замужем, и родила только потому, что прозевала срок аборта. Его отец узнал о его существовании слишком поздно…

— И не успел дать денег на аборт? — теперь Бонни усмехается горько.

— Давать денег на аборт, когда в твою гостиную в Беверли-Хиллз заглядывает дракон, как-то поздновато. То есть он бы дал денег, он что угодно бы дал, но у него никто и ничего не просил. Просто раз — дракон в окне, две — и посреди Беверли-Хиллз полыхает факел, три — и над ЛА взмывает дракон. А потом по всем каналам показывают то, что осталось от дома сенатора.

— Сенатора и его семьи? — Бонни пытается говорить шутливо, но уже слишком напряжен для этого.

— Нет. Семья сенатора была в совсем другом месте. Только он сам, кто-то из тех друзей, которых он не светил перед прессой, его любовница — звезда кино, и охрана. И знаешь, дракону совсем не было стыдно. Драконы вообще не умеют стыдиться, нет такой опции.

— Даже потом, когда снова стал человеком?

— Это была праведная месть. Сенатор сломал жизнь его матери, обрек самого Эль Драко на трущобы. Он мог бы стать наркодилером или сутенером, но он хотел петь. Его дразнили, его били, у него отнимали ноты. Сложное детство, но Эль Драко справился. История умалчивает о том, как ему удалось накопить денег на обучение в Нью-Йорке, но он поступил в консерваторию. Класс вокала.

— Консерватория… — Бонни усмехнулся. — Он что, оперный тенор?

— Почему бы и нет? Хотя я думаю, что он не тенор. Мне больше нравится баритон с хорошим диапазоном. Как у Пельтье и у тебя. Знаешь, от голоса Эль Драко с женщинами творится такое… м… — я притянула его руку себе на живот. — Когда он поет, я вся мокрая.

— И почему я — не Эль Драко? — Бонни потерся губами о мой висок.

— Ты — лучше. Эль Драко… не знаю, смогла бы я любить бессердечного дракона? Вряд ли. Я люблю тебя, Бонни Джеральд. И поешь ты лучше.

— Только пою? — он бессовестно сжал губами мочку моего уха.

— Нет. Ты во всем лучше. Лучше всех. Но ты меня отвлекаешь!

— Ладно-ладно, продолжай, Шахерезада.

— Степанна, ага… ладно. Тебе рассказать, как он стал драконом, или ты уже догадался?

— Ну, в целом… Он не сбежал в Румынию и не встретил там Кея?

— В целом — да. Он чуть не умер от наркоты, когда его бросила Звезда. А может быть, как раз умер и стал драконом, что-то вроде второй жизни. Не суть. Когда-то он безумно ее любил, готов был положить к ее ногам весь мир, но она не оценила. И не предусмотрела.

— Уж не та ли Звезда, которая сгорела вместе с сенатором?

— Вот так совпало, да. Разом избавиться от всего прошлого, отомстить всем…

— И потерять цель в жизни. Или кроме мести, у него было что-то еще?

— Было, конечно. Музыка. И небо. Собственно, это все, что у него было. Не так уж мало, не так ли? Он пел — и его обожала публика, он летал — и его боялись. Властелин мира! Чего еще можно желать?

— Даже не знаю… — Бонни обнял меня, приник всем телом. — Зря он не обзавелся своей Шахерезадой.

— А вдруг бы она оказалась такой же сукой, как Звезда? Он не мог рисковать.

— Да уж… а Зимний лорд? Ты говорила…

— …что он родился на берегах Скандинавии. Наследник полусотни благородных поколений, истинный принц. У него было все: воспитание, образование, поместья и заводы, лошади и самолеты. Титул. Ум. Красота. Настоящий викинг, потомок ярлов. Он любил скорость, небо и свой бизнес. Современный викинг не грабит деревню на побережье, он получает побережье целиком путем молниеносной операции на бирже.

— И как же его звали?

— Винтер. Николас Винтер — он по матери англичанин, и предпочитал в бизнесе пользоваться ее фамилией. Очень подходящей. Зимний лорд, Ледяной принц…

— …треска мороженая, — в голосе Бонни сквозила нежность.

— Скорее акула, треска для него мелковата. Но вообще его прозвали Никелем Бессердечным, за доброту и щедрость. Да, и еще он обожал гонять на байке. Скорость, ветер, адреналин. Почти так же сильно, как летать на крохотной двухместной «Сессне».

— Они встретились в небе?

— Нет, что ты. Все было куда банальнее. Мир тесен, особенно для звезд и шведских графов. Тусовки, торжественные мероприятия. Благотворительные концерты. Лорд Винтер занимался благотворительностью вместе со своей невестой, дочерью владельца фармацевтической корпорации. Она была совершенна — красота, манеры, приданое. Их фотографии украшали обложки журналов, на их помолвке присутствовала сама шведская королева. Ей завидовали и на нее равнялись.

— Англичанка? Американка?

— Креолка, прекрасная Памела. У них был бы идеальный брак, но они не спешили. Оба были слишком молоды для семейных уз. Никелю едва стукнуло тридцать пять, а Памеле даже тридцати не было. Да и куда торопиться, если и так все давно решено. Короче, Винтер предпочитал семейным вечерам гонки на байках. Была у него одна любимая трасса, как раз рядом с Нью-Йорком. Не то чтобы трасса была особенно хороша, но там он время от времени сталкивался с достойным соперником. Одиночка на тяжелом «Харлее», ярл звал его Сауроном — за роспись на байке. Кто он, Винтер понятия не имел, да и не хотел. Они просто гоняли, как сумасшедшие, не думая ни о чем, и оба ни разу не сняли шлемов.

— Значит, как-то — сняли?

— Нет. Лорду не подобает тусить с байкерами, даже если он надрался до невменяемости. Впрочем, об этом тоже никто не знал — напивался Никель редко, и не на тусовках, а где-то, где можно подраться или встрять в приключения инкогнито. Ну, что ты хочешь, без адреналина его жизнь была бы совсем пуста и скучна. Так вот. Об Эль Драко. Иногда он не летал и не гонял на байке, а бродил по городу. Один. Искал что-то, или кого-то, если бы он сам понимал, что и кого. А может быть просто приключений на свою задницу. С приключениями была некоторая проблема: его боялись. Ну, что ты хочешь, дракон же. Он как глянет, так все отползают. В общем, сложно было с достойными соперниками. А с достойными партнерами для секса и вовсе беда. После Звезды он никому не позволял себя отыметь, слишком это было опасно, снова от кого-то зависеть хотя бы несколько минут.

— Бедный, неудовлетворенный дракон, как нелегко ему приходилось, — с горькой насмешкой прокомментировал Бонни.

— Вот, ты понимаешь. Ни одного сумасшедшего, который решится с ним пободаться и его нагнуть. До тех пор, пока он как-то не забрел в один из баров…

— …на Пятой авеню, где Никель Винтер пил свой «Макалан» по две тысячи за дринк…

— Ладно, пусть будет на Пятой и «Макалан», — согласилась я, нежно запутавшись пальцами в волосах Бонни. — Эль Драко тоже был не дурак выпить хорошего виски. А так как с Винтером они были знакомы — то даже поздоровался.

— Настоящий мужской разговор из двух слов?

— Что-то вроде. И десяток дринков. В общем, достаточно, чтобы Эль Драко сумел рассмотреть викинга не только как мешок денег. Честно говоря, в тот вечер ему было пофиг на деньги и все прочее, ему хотелось в небо, но что-то подсказывало, что вернуться на землю будет очень сложно. Это с каждым разом становилось все сложнее, иногда дракон ловил себя на том, что даже не помнит, как его зовут и в какую точку на земном шаре ему нужно приземлиться. И тем более — почему это должен быть какой-то шумный, грязный город, а не отличный скальный остров посреди океана, где никто не помешает ему спать.

— А еще там полно вкусных акул, и никаких папарацци.

— Именно. Правда, ни одного дракона на тысячи миль вокруг. И вообще никого, с кем можно было бы потанцевать в стратосфере. Не говоря уж о здоровом сексе.

— Вот-вот, ни здорового секса, ни здорового викинга. Ну его, этот остров.

— Викинг был невероятно хорош. Высокий, мощный, наглый. После десятка дринков даже на морде стало проявляться что-то человеческое. Но главное, на Эль Драко снизошел азарт. Чой-та Никель Винтер не реагирует на него, самого Дракона? Не может быть, чтобы его харизмы не хватило, чтобы разбудить в ледяных фьордах вулкан. Короче, безо всяких разговоров, просто один взгляд глаза в глаза, и Эль Драко слез с табурета у стойки и пошел прочь. А викинг… ему бросили вызов. Весьма спорный вызов, и вообще викингу не подобает реагировать на мужчин…

— И тут до Никеля дошло, что он до сих пор ни разу не нарушил этого табу. Безобразие!

— Ага. Ни разу за все тридцать пять лет! Кошмар же. Позор на белобрысую голову. Надо срочно исправить упущение, непочатый же край адреналина! Так что Никель хлопнул последний дринк и пошел следом. И оказался первым, кто не испугался, глядя в глаза дракону. То ли кровь ярлов сработала, то ли дринки были качественными, короче, игра в гляделки кончилась тем, что Эль Драко подошел первым, склонил голову…

— И викинг поставил его на колени и отымел в рот так, что дракону снесло крышу ко всем чертям, — судя по хрипотце в голосе, Бонни очень хорошо представлял, как именно это было. — Я же прав?

— Конечно. Обоим снесло крышу нафиг. Особенно когда Никель сжал волосы дракона, вот так, — я сгребла Бонни за волосы и сильно сжала, — и прорычал что-то нецензурное, заканчивающееся на «мой».

Бонни тихонько застонал и потерся о меня. А я притянула его голову к себе, жадно поцеловала и укусила за губу. Несильно, но ему хватило, чтобы глаза окончательно затуманились, а каменный член уперся мне в бедро.

— Прощай, крыша, — шепнул он, задирая на мне шелковую сорочку.

— Эй, все было не так, — поймав его за руку, я завела ее наверх и толкнула Бонни в грудь, чтобы перевернулся на спину. — Руки, больной ублюдок.

Бонни послушался и поднял вторую руку, позволив мне скрестить его запястья. А я, легко поцеловав его в губы, отстранилась и села рядом, любуясь на совершенное тело. Вот так, обнаженный, только в ошейнике и напульсниках, он был невероятно хорош.

— Видел бы лорд Никель такого Эль Драко… — я провела кончиками пальцев по совершенному телу вниз, от запястий к темной дорожке на животе. — Ему бы точно понравилось. Хотя ему и одетый понравился. И его покорность, и то, как Эль Драко сладко стонал, облизывая его член, и то, что кончил вместе с ним, от одного только адреналина. И его единственные слова: мой лорд.

— Он же ярл, — Бонни дышал быстро и неровно, глядя на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Лорд мне нравится больше. Ну, скажи это.

— Мой лорд, — шепнул Бонни.

В его устах это прозвучало так, что моя крыша чуть не улетела к чертовой бабушке. Горячо. Покорно. Восторженно. Нежно. Так может произносить это только тот, кто бесконечно доверяет и любит.

— Да, именно так. Мне нравится, как ты это говоришь, — я провела ладонью по напряженному животу, не задевая торчащего члена, и продолжила: — И Николасу Винтеру понравилось. Права, он еще не понял, насколько. Да и Эль Драко тоже. Он просто встал и усмехнулся Никелю в лицо так, будто оттрахали него его, а он. Никель даже усмехаться не стал, он просто принял все как должное. Он — ярл, ему подчинились. Все так и должно быть. И с невозмутимой мордой свалил. Разумеется, Эль Драко свалил с такой же невозмутимой мордой.

— И с мокрым пятном на штанах, — прокомментировал Бонни хрипло.

— Пофиг, он дракон, ему можно. Зато как хорошо ему леталось в ту ночь! Это был лучший четверг за последние… лет тридцать, наверное. Но лорд Винтер тут бы совершенно ни при чем. Вот вообще. — Склонившись, я лизнула его сосок, а когда он застонал, закрыла ему рот ладонью и шепнула: — Просто хороший секс.

— Четверг и секс, значит, — губы Бонни касались моей ладони, и это было сумасшедше горячо и нежно.

— Ага. Всего лишь четверг и секс. Завтра у него был концерт в Бостоне, и он думать забыл о Винтере. Ему даже ничего не снилось. И было очень легко возвращаться назад, в двуногое существо без крыльев. Вот это Эль Драко очень оценил! Как и то, что убивать мерзких назойливых тварей внизу хотелось намного меньше.

— А ему хотелось? Он же супермен, а не злодей.

— Конечно же, хотелось. Он стал драконом, потому что ненавидел, и остался драконом, когда отомстил. Его ненависть никуда не делась, когда сгорели сенатор и Звезда. А ненависть не рассуждает, кто прав или виноват, она просто находит себе объект. Ведь люди — существа настырные, бестактные, глупы, за что их любить-то? Это не по-драконьи. Короче, целую неделю ему было хорошо и он никого не сжег и даже не напугал до кондрашки, не считая десятка жирных акул и случайно проплывавшего мимо авианосца. До следующего четверга, когда его осенила еще одна гениальная мысль: почему бы не повторить хороший секс? Чертов викинг никому не разболтал, не выложил в сеть фоток, не звонил с дурацкими разговорами. Так почему бы не повторить? Отличный секс без обязательств. К тому же, Никель чисто случайно оказался неподалеку… ну, как неподалеку. На том же континенте. Эль Драко в Торонто, а викинг — в Филадельфии. Крылом подать!

— Откуда дракон узнал? Зимний лорд сообщал прессе о своих передвижениях?

— Не-а. Просто дракон знал, где он. С точностью до метра. И ровно в одиннадцать вечера, в следующий четверг, в дверь номера в «Хилтоне» постучали. Винтер послал охрану проверить, кто там приперся, и услышал…

— Свалили, быстро, — это Бонни сказал настолько похоже на дракона, что я вздрогнула.

— Попробовали бы они не послушаться такого приказа, — я склонилась над Бонни, глядя ему в глаза. — Охрану Винтер выгнал, но это было потом. А сейчас… что было сейчас, мистер Дракон?

— Никель взвел курок пистолета, с которым не расставался даже ночью. Бизнес-то дело опасное. И встретил гостя стоя, со стволом наизготовку. Он думал, я остановлюсь. А я думал, что он бросит пистолет и отступит, — Бонни говорил тихо, глядя куда-то сквозь меня, а может быть, видя в моих зрачках тех двоих, как кино. — Не бросил, не остановился… но снял пиджак, подходя совсем близко, так близко, что дуло уперлось мне в живот. Я спросил: ты хочешь меня убить, мой лорд? Или хочешь меня? Тогда он, наконец, уронил пистолет…

— Но ничего не сказал, просто развернул дракона за плечи…

Я тоже видела это кино вместе с Бонни. Как белобрысый викинг толкает дракона на диван коленями, сам стягивает с него брюки, спускает свои — и, забыв о смазке, вбивается в подставленный зад, и дракон под ним рычит от боли и прогибается, принимая его глубже в себя…

— Это должно быть чертовски больно, — я шепчу Бонни в губы, ощущая всем телом его возбуждение.

— Это чертовски больно, — соглашается он, и в его расширенных зрачках предвкушение и воспоминание, наслаждение и мука. — Если быть придурком и не подготовиться. А если не быть, то чертовски сладко. Принадлежать ему. Быть его собственностью. Отдавать ему все, и боль тоже. Знать, что он знает: я хочу быть его. Хочу его во мне, подчиняться ему, ощущать его власть и удовольствие. Ты же знаешь, что это такое.

— Знаю, — улыбаюсь я.

И, сжав его яйца, кусаю за губу, сильно, так что он стонет и вздрагивает, и подается ко мне, весь, единым порывом. И когда я обхватываю его член ладонью и направляю в себя, снова стонет:

— Мадонна, пожалуйста!.. — в круглых, на всю радужку, зрачках плещется драконье пламя, переливается в меня, и я становлюсь частью его, моего сумасшедшего дракона, и вместе с ним чувствую…

…потребность отдаться…

…полет…

…раскаленную лаву в венах — сладко до боли…

…покорность своему хозяину…

…безопасность…

…нежность и любовь…

…переполняющую, перехлестывающую через край нежность и любовь…

…напряжение на разрыв, на невозможность быть…

…и сладкое, головокружительное падение — вместе, до последней клеточки, до последней мысли, — и единство…

— …я люблю тебя, — слышу я, когда волна отступает, оставив меня выброшенной на берег, на его тело, на его обнаженную душу, и я могу лишь дышать, но не открыть глаз.

— Я люблю тебя, — отзываюсь я, ощущая пульсирующую жаром плоть внутри себя, и приникая к нему еще ближе, еще плотнее.