Глава 38

Что чувствуешь, когда из длительного анабиоза тебя выдёргивают и резко вбрасывают в ураган страсти. Ты горишь от болезненных касаний, плавишься от раскалённых поцелуев, сгораешь без остатка в огненном пламени вожделения. Тамара горела, плавилась, сгорала, тлела, превращалась в пепел, распадалась на части для того, чтобы воскреснуть, возродиться, вспомнить, что значит жить. Не плыть в её толще, чувствуя только ледяной холод, а именно жить, ощущая её запахи, улавливая её яркость, сливаясь с её движением.

Тома тонула в руках Ромы, впаивалась в его тело, жадно отвечала на его поцелуи. Они врезались в стену, сдирали об холодную шершавость одежду, драли её ногтями, стягивая вместе с кожей, проникали в душу друг друга, топтались на границе рая. Не хватало совсем чуть-чуть для пересечения линии, совсем немного.

Сорванная сорочка, дуновение прохладного воздуха по спине и горячее дыхание, опаляющее затылок, шипящая дорожка расплавленной лавы от языка между лопатками, огненные руки на спине, подталкивающие через грань, прямо в рай.

— Я скучал по тебе, малышка, — шёпот Вовы, продирающий до костей.

Тома отклонилась ему на грудь, отдалась чувствам, отдалась им. Думать, осмысливать происходящее, корить себя она будет потом, завтра. Сейчас ей так хочется ощутить себя снова любимой, так необходимо почувствовать себя счастливой.

Они добрались до кровати, не расцепляя объятий, не отрываясь от поцелуев, на ходу избавляясь от оставшихся тряпок. Всё, как в первую совместную ночь. Всё, как в общую ночь на троих. Общая дрожь, общие стоны, общее дыхание.

Рома откинулся на постель, подтянул на себя Тому, продолжая терзать губы и мучать чувствительные соски, а Вова смотрел на вздёрнутую попку, влажные складочки и давился слюной. Он все эти годы мечтал ещё раз ощутить её вкус на языке, вгрызться в тёплую плоть, вдохнуть одуряющий, сладкий запах карамели. Как он скучал, умирал, погибал без неё. И вот он стоит совсем рядом, пялится на долгожданный десерт и прислушивается к ударам своего сердца. Слишком громко, слишком сильно, слишком быстро, кажется везде.

Теперь можно, главное не сдохнуть от удовольствия. Он наклонился, проложил влажную дорожку поцелуев по ягодицам, мазнул языком по влажности и сорвался. С диким голодом набросился на плоть, лизал, всасывал, покусывал, втирался лицом, мял бёдра, рыча как зверь, вырвавшийся на свободу.

Тома стонала, билась в припадке, захлёбывалась, распадалась на части от накрывшего оргазма. Очень давно… Очень долго… Слишком хорошо… А затем эта двойная наполненность, эта размытая грань между болью и удовольствием, это умопомрачительное чувство необъяснимого. Слишком плохо и слишком потрясающе… Хочется, чтобы всё это быстрее кончилось и, одновременно, страшно, что они остановятся.

Рома вбивался как молот, глотая крики, смешивая дыхание, вспоминая, что значит близость с любимой. Не примитивный трах, не механическое трение чтобы кончить, а именно близость, занятие любовью, соединение души, оргазм общий на троих, и она, его детка, всегда рядом, такая нежная, такая отзывчивая, такая страстная, такая сладкая, такая карамельная.

— Да… почти… ещё чуть-чуть… — шептала Тома, замерев в ожидании взрыва.

Володя нащупал клитор, пробежался пальцем по круговой, надавил и кончил от сжатия пульсирующих стенок. Еле сдержался, чтобы не завопить от электрических разрядов, прошивающих тело, вовремя вспомнив о дочке, спящей в соседней комнате. Полнейшее опустошение, вырывающееся толчками наружу, полнейшее счастье, которое он не выпустит из рук.

Они лежали после третьего захода, лениво гладили друг друга, обменивались нежными поцелуями. Ладони, не переставая, гуляли по Томиному телу, обходя интимные места, успокаивая возбуждение.

— Надо подыскать квартиру побольше, или загородный дом, — зарылся в волосы Вова, делая глубокий вдох и кайфуя. — Ты где хочешь жить, малыш?

— Здесь, — напряглась Тамара.

— Ну здесь нам всем будет тесно. Маленькая кровать, небольшая комната, тонкие стены. Тебе придётся сдерживаться, чтобы не разбудить Машу и не развлечь порно-озвучкой соседей. Ты же всегда была звонкой, детка, — подержал друга Ромка.

— Послушайте, — выбралась из объятий Тома и сползла с кровати. — Я не собираюсь с вами съезжаться. Я не готова менять свой образ жизни. Три года моей семьёй была только дочь. Я привыкла обходиться без мужчин, привыкла быть одна, привыкла принимать самостоятельные решения. Всё останется как есть.

— А как есть? Как ты представляешь наши отношения? — зарычал Роман. — Общение с дочерью в виде друзей твоего детства, выжидание, пока кнопка уснёт, тайное проникновение под покровом ночи в твою постель? Скрываться, прятаться, таиться?

— Мы целый год таились, прятались, жались по тёмным углам. Скрывали наш маленький, грязный секрет, — выплюнула Тома последнюю фразу. — Нам не привыкать. Единственное, что изменилось, это появление дочери, спящей в соседней комнате. Остальное осталось как прежде. Те же неправильные отношения, тот же, извращённый для окружающих, секс.

— Том, малыш. Насрать на окружающих, на чужое мнение. На всё насрать. Есть ты, мы, Маша. У нас может быть семья. Да. Не такая, как у всех, но ничем не хуже, может даже лучше. Я люблю тебя, Ромка любит тебя, ты любишь нас, даже если не признаёшься себе в этом. Я чувствовал, как вибрирует твоё тело от наших касаний. Без любви оно так не вибрирует, не обманывай себя и нас. Мы должны быть вместе. У Маши должна быть полная семья.

— Слишком полная, не находишь? — съязвила Тома.

— Да, полная. Да, возможно, слишком, но два всегда лучше, чем один, — убеждал Владимир. — Два папы, два мужа…

— Два члена, постоянно тоскующие по любимым дырочкам, — перебил Роман.

— Придурок, — процедил Вовка, выразительно глянув на друга. — Скажи «да», малыш. Сделай нас всех счастливыми.