Глава 37

— Что ты загадала, на день рождение? — поинтересовался Владимир у Маши, сидя на ковре и помогая распаковывать игрушки.

— Папу, — откровенно ответила Маша, отвлекаясь от куклы в пышном, длинном платье. — Я всегда загадываю папу.

— А мама что думает по этому поводу? — оживился Роман, следя за реакцией Томы.

Машка поднялась с пола, подбежала к маме и громко, с усердием зашептала ей на ухо:

— Мне нравится и Рома, и Вова. Давай две штуки возьмём, пока не ушли?

У Тамары глаза полезли на лоб, щеки и шею залил густой румянец, ноги стали ватными. По ухмылке Ромы Тома поняла, что предложение дочери дошло до его ушей. Она всегда отвечала честно на открытые вопросы дочери, но что сказать сейчас, Тома терялась. Как объяснить трёхлетнему ребёнку, что она не далека от реальности?

— Поставлю чайник, — глухо произнесла после того, как откашлялась, и исчезла в темноте коридора.

Чувствовала себя глупо, лицо горело, а низ живота тянуло от воспоминаний. Она настолько ушла в себя, что не услышала шаги Романа, не почувствовала приближение зверя. Касание рук обожгло, след от скольжения по животу плавил кожу.

— Иногда, уста младенцев глаголют истину, — прошептал, разворачивая податливое тело к себе. — Бери две штуки, не думай, детка.

Тома замерла, перестала дышать, кажется, сердце остановилось вместе с ней. Только лёгкая вибрация в ногах подсказывала, что она ещё жива. Как давно эти руки не касались её. Как давно эти губы не шептали ей. Он легко прошёл цепочкой поцелуев по щеке, скользнул по подбородку, мазнул по раскрытым губам, словил полустон, полувздох.

Тамара сама не заметила, как подалась вперёд, обвила руками его шею, прильнула жадно всем телом, сдалась на волю победителя. Где-то глубоко внутри засвербела застарелая обида, но забитое за годы желание вырвалось наружу. Целомудренный поцелуй перетёк в страстный, стирающий прошлое, протягивающий нити к будущему. Языки сплелись в танце, руки вцепились в одежду, задирая, стягивая, пытаясь порвать. Ромка приподнял Тому под ягодицы, посадил на стол, вжался между раздвинутых ног.

— Тома, детка, как я скучал. Хорошая моя, сладкая, любимая, — перемежал поцелуи шёпотом.

Его колбасило от сводящего с ума желания оказаться внутри, вбиться в мокрую плоть, насадить по самые яйца. Его пальцы давно пробрались в трусики, раздвинули складочки, нырнули в глубину, ласкали гладкие стеночки изнутри. Томка еле сдержала крик, вгрызлась зубами в его плечо, мычала, сдерживая стон, поддавая бёдрами вперёд, насаживаясь на руку. Её трясло от желания насадиться на член, почувствовать тугую наполненность, ощутить всю его мощь.

Этим, наверное, дело и закончилось, только в их мир похоти ворвался Машкин голос. За пару секунд влюблённые привели одежду в порядок, разметались по разным углам кухни. Вова с Машей так их и застали, только если Машка ни о чём не догадалась, то Вова понял всё, с удовольствием заметив подпухшие губы и шальной блеск у Томы в глазах. Сейчас он страшно завидовал другу, мечтая коснуться её, прижать к себе, испить дыхание.

— Мама, мама, хочу тортик, — затянула Маша, повиснув на Томе.

— Попа не слипнется? — улыбнулась Тамара. — У кого-то сегодня перебор со сладким. Вот-вот прыщики повылазят.

— У кого? — удивилась Маша и тщательно стала рассматривать мужчин. — Ни у кого нет прыщиков.

Чай с тортом немного отрезвил Тамару, дал время осмыслить произошедшее, поставил на паузу разбегающиеся мысли. Что она делает? Почему голова идёт кругом, стоит только мужчинам дотронуться до неё? От чего тело сжимает судорогой?

Тома закрыла дверь за парнями, собрала с пола игрушки, помыла дочку, уложила её спать и отпустила насыщенный день под струями горячей воды. Озноб сотрясал тело, и чтобы девушка не делала, согреться никак не могла. Ледяная капель от многолетней стужи текла по крови, холодила изнутри, рассыпала по коже мурашки. Как сложно и болезненно оказалось оттаивать. Как тяжело просыпаться от затянувшегося сна.

Тамара завернулась в одеяло, закрыла глаза и попыталась расслабиться. Напряжение не сходило, мучило возбуждение, ноги немели, глаза жгло от непрошенных слёз. Чёртова неудовлетворённость, оттаявшая вместе с сердцем. Она не хотела снова чувствовать. Она не хотела снова испытывать боль.

Кадры один за другим полоснули яркой вспышкой. Вот она у стены дома, распластанная кончает от рук и языка Ромки. Вот Вовка первый раз выходит из тени, присоединяясь к ним в постели. Что он вытворял с ней, как ласкал… Вот они берут её по-настоящему вдвоём, расслабив предварительно спиртным. Вот они просыпаются с утра в одной постели, и это так было здорово. Господи! Как ей этого не хватало! Как она без этого жила?

Мобильный завибрировал и в окошке высветилось смс от Романа:

«Я под дверью. Пусти»

Куда делись холод, озноб, онемение ног? Тому бросило в жар, обожгло огненной волной, в животе забились сумасшедшие бабочки, липкая испарина расползлась по телу. Тома подскочила с кровати, запуталась в халате, ударилась об тумбочку ногой. Нет, нет, нет. Она не готова. Она не может.

— Уходи, Ром. Уходи, — зашептала, притираясь к двери.

— Не уйду, детка, — приник с обратной стороны Роман. — Впусти.

Рука сама потянулась к замку, сама повернула защёлку, сама толкнула дверь. Тамара со стоном вывалилась на лестницу и попала в крепкие руки.