Глава 2

Любые застолья с участием Инги заканчиваются разбором полётов. Её сегодняшний юбилей не стал исключением.

— Как перевёлся на заочное? — Инга зачинает одну из тех тирад, от которых уши не то что вянут, закладывает.

Впрочем, родительские вздрючки на Макса не действовали, что в далёкие двенадцать, что теперь, в его неполные двадцать два. С каждым годом попытки отчитать его выглядят всё нелепее. Но Инга по-прежнему не скупится на фанатичные проповеди, очень похожие на те, с какими периодически стучатся в дверь назойливые сектанты.

— Обратился в деканат, составил заявление, — отрешённо перечисляет он, гоняя чаинки по дну стеклянной кружки. — Тебе прям всю процедуру пересказать?

— Это уже ни в какие ворота, Максим! — Её ухоженное, моложавое лицо на глазах покрывается красными пятнами. — Вот объясни мне, зачем?

— Чтобы начать зарабатывать? — иронично предполагает Макс.

Спорить с Ингой практически невозможно: у мачехи всегда имеется на всё своё мнение. Разумеется, безоговорочно правильное и не подлежащее обсуждению. Собственно, поэтому сыновья никогда его не оспаривают, а сразу ставят перед свершившимся фактом. Собака лает, караван идёт — как любит пошутить папа. Разумеется, шёпотом.

— Гнуть спину на стройке? — язвит она с горечью.

— Не переживай, мой зад постоянно в тепле и комфорте. Кстати, кресло в офисе намного мягче студенческой скамьи.

— Охранник, что ли? — окатывает она презрением очередную профессию. — Максим! Я с кем говорю?

На протяжении всего разговора Макс прожигает меня взглядом, ни разу не моргая. Будто нарочно подливает масла в костёр по свою душу.

Если честно, я, наверное, никогда не осмелюсь так открыто противостоять Инге. Хотя едва ли ответная дерзость испортит наши отношения. Один чёрт при паршивом настроении мачеха всегда срывается на мне. Зато понятно как отец с ней уживается. Её радушия как раз хватает до следующего рейса.

А я ничего. Живу с ней, закаляюсь.

— Макс, подай, пожалуйста, соления. — Вероника пытается разрядить обстановку и заодно демонстративно не просит помощи сидящего рядом мужа.

Ну а Рома, как обычно, игнорирует её капризы. Расслабленно наблюдает за ситуацией, откинувшись на стуле. И да, тоже прожигает непонятным взглядом то меня, то младшего брата.

— Сеошник, — Макс, наконец, отстранённо отвечает на поставленный матерью вопрос. — Продвигаю сайты в топ.

— Разве мы тебе мало денег переводим? — Инга укоризненно поджимает губы. — Рома! Ну скажи ему хоть ты!

— Дай пять, — хмыкает Рома, чем окончательно доводит родительницу до точки кипения.

В ход незамедлительно идёт тяжёлая артиллерия.

— Максимка, ну хоть девушка у тебя есть? — интересуется она обманчиво мягким тоном.

Уже несколько лет этот вопрос вгоняет Макса в состояние тихого бешенства. Вот и сейчас он со стуком опускает кружку на стол.

— Ма, только не начинай. Нет у меня никого. Давай раз и навсегда закроем тему. — Его серые, выразительные глаза предупреждающе сужаются, всем видом показывая, что тема действительно взрывоопасная.

Впрочем, Ингу сигналы «стоп» ещё никогда не останавливали. Если недовольна она, то кто-то всенепременно должен страдать с ней за компанию.

— Что значит — навсегда? Никто не требует расписываться уже завтра. Главное после свадьбы с детьми не затягивайте. — И недобро так впивается взглядом в старшего сына. — Как вот эти красавцы.

Вероника закашливается, едва не давится маринованным патиссоном.

— Мы работаем над этим, — ухмыляется Рома. Нарочно, проказник, вгоняет меня в краску, незаметно поигрывая пальцами правой руки.

— Завтра, кстати, Лебедевы в гости зайдут. Сынок, помнишь их старшенькую? Марию?

— Забудешь такое — Макс нервно отодвигает стул, игнорируя ворчание матери. — Спасибо за ужин, ма. Пойду по городу поболтаюсь.

Ненавижу свою нерешительность. Не так в моих планах мы должны были провести этот вечер.

А всё потому что я вместо того, чтобы выйти следом, беспомощно смотрю ему в спину. Потому что одно дело — оставить строчку на обратной стороне фантика с просьбой встретиться в укромном закутке на лестничной площадке, а другое — о чём-то с ним говорить при Инге. И в спальню, чтоб посекретничать по-дружески, друг к другу, как в детстве, теперь не постучаться. Мы выросли, это стало неприличным.

У меня элементарно даже нет его нового номера. Зачем сменил? Откуда эти шрамы на костяшках? Что вообще творится с его жизнью? Может, ему помощь нужна или поддержка?

Настроение и без того не слишком радужное скатывается в ещё больший минор.

— Мы переночуем здесь, — вдруг заявляет Рома, чем заставляет супругу второй раз поперхнуться и непонимающе округлить глаза.

— Не поняла?

— Я в дрова.

— Издеваешься? Да ты даже к шампанскому не притронулся!

— Как раз планирую это исправить, — безмятежно отзывается он и под наше коллективное ошеломление достаёт из бара бутылку. — Буду нужен — я на лоджии.

Инга, очевидно, решив посекретничать с невесткой, взглядом велит мне самоустраниться.

пока Рома пропускает меня вперёд, я по привычке пытаюсь задержать в лёгких его запах.

От него всегда слабо пахнет весенним дождём — упругими стеблями, сочными травами, хрустальной капелью. Чем-то свежим, заставляющим сладко жмуриться.

Я так отвлекаюсь на свои ощущения, что едва не вскрикиваю, когда в полумраке коридора Рома вдруг уверенно сжимает рукой моё плечо.

— Ничего не забыла?

Мир внезапно сужается до странного покалывания там, где тепло мужских пальцев через блузу достигает моей кожи.

— Ты о чём?

— Ты ведь не просто так заходила в спальню брата? — хрипло шепчет он мне ухо, и я теряюсь. Плутаю мыслями где-то между беспечностью его тона и рябью, побежавшей под ткань блузы. Дурной. Совершенно бесконтрольной. Неправильной.

— Я-я…

Господи, что он вообще спрашивал?

— Думаю, ты оставила для Макса кое-что, — подсказывает Рома. — Мне начинать ревновать?

Я впервые воспринимаю его голос не слухом, а теплом щекочущего щёку дыхания. Наверное, поэтому смысл так сильно отстаёт от звука. В голову закрадывается нехорошее подозрение. Разворачиваюсь резко, как змеёй ужаленная.

— Ты меня с Вероникой не путай, — выпаливаю сухо… и незамедлительно краснею, когда его лицо вытягивается в искреннем недоумении.

— Тяжёлый день. Понял. — Рома заглядывает мне в глаза и в каком-то неосознанном жесте убирает с моего лица прядь волос. — Оставлю шутки на другой раз. Может, тебе чаёк с ромашкой заварить, Катёнок?

Шумно и беспомощно вдыхаю через нос — лёгкие уже переполнены, а дельных оправданий найти не получается. Никогда не умела юлить.

Рома здесь наверняка ни при чём. Я просто не отошла после недавнего конфуза и сильно недолюбливаю Веронику. Мозг реагирует на неё необъяснимым отторжением. Вот и мерещится бред всякий.

Он хороший муж: любящий, верный, а на меня иначе, чем на «Катёнка» несмышлёного даже холостым не смотрел. Какой нормальный парень станет заглядываться на тощего подростка, когда от сформировавшихся сверстниц отбоя нет, только успевай вытряхивать любовные записки из рюкзака. Откуда только мысль такая вздорная?

— Тебе не нужно ревновать, — произношу с запинкой и лезу рукой в задний карман своих джинсов, чтобы достать оставшуюся конфету. — Держи, братишка. Это твоя.

Он не любит шоколад, но когда-то складывал между страниц энциклопедии подписанные мною фантики. Как поступал с записками Макс — неизвестно.

— Ну вот, другое дело.

Голос Ромы звучит нарочито бодро. Только глаза продолжают сверлить моё лицо с немым вопросом.

На моих губах непроизвольно расплывается улыбка. Рядом с ним всегда так — легко и сложно одновременно. Грудь заполняется чем-то смутным, и улыбка лезет без всякой причины. Он всегда извиняется, если виноват, всегда спешит сгладить острые углы, чтобы не ранить близких. Неудивительно, что прозвище, производное от фамилии Мартышев — «Март», досталось именно старшему из братьев. Солнечный, лёгкий, прозрачный как весенний полдень.

Рома

— У меня болит голова, — отстранённо сообщает Ника, как только я вхожу в свою бывшую спальню.

Она не отрывает глаз от планшета и прячет улыбку за кистью правой руки, наматывая на палец короткую прядь волос.

Отлично. Супер. В отношениях главное — стабильность, ага.

В арсенале Вероники три состояния оправдывающих нежелание покувыркаться.

«Устала». Оно же — всё в твоих руках, но лучше начни с массажа.

«Болит голова» — создай тишину, иначе я создам твоим мозгам проблемы.

И «эти дни». Тут совсем без вариантов.

Раньше меня это раззадоривало. Мне хотелось её завоёвывать, нравилось добиваться. Помню день, когда делал ей предложение. Обещал пронести через жизнь на руках. Для меня это были не просто слова. В меня с детства вбивали, что семья — это главное. Что за неё нужно бороться до последнего. Сначала отец, пока был жив, потом отчим. И я борюсь. Но что бы я ни делал, Вероника с каждым днём отдаляется. Я не чувствую её рядом, с подозрением копаюсь в причинах каждого состояния. Потому что «устала», «болит голова» и «эти дни» — всё активней претендуют на моё место в супружеской постели.

Однако поводов для ревности жена больше не даёт.

— Я в душ.

Вероника кивает, даже не слушая.

Я невольно засматриваюсь на кукольное лицо, освещённое экраном планшета. Очень красивое. Отрешённое. Когда мы познакомились, я запал именно на эту её недосягаемость. Меня будто околдовали. Было абсолютно плевать, что интересы у нас вообще нигде не стыкуются. Не спеша подбирал к ней ключик, получая маниакальный кайф от самого процесса. Потом меня опередил однокурсник — просто варварски воспользовался ею разок потехи ради и пошёл своей дорогой. А я не смог. Смотрел на её виноватые слёзы и внутри что-то защемило. До сих пор разрываюсь между потребностью защищать идиотку от любых напастей и придушить её к чертям собачьим. Наша история с самого начала пошла как-то криво, но это не освобождает меня от взятых на себя обязательств.

— Зачем ты состригла волосы? — Слова срываются с языка внезапно даже для меня.

Её ресницы вздрагивают. В выразительных карих глазах мелькает недоумение.

— Ничего так вопрос полгода спустя. Чем тебе моё каре не угодило?

— И всё-таки?

Я прислоняюсь плечом к стене. В расслабленной руке ополовиненная бутылка мадеры. В голове вакханалия смутных картинок: тополиный пух, остывающий асфальт, оглушающий ритм ночного города. Меня колбасит, тянет куда-то вон из дома. Хочу вырваться в суету шумных улиц.

Жизнь бьёт ключом так близко, а мы будто застряли в душной капсуле. Не могу больше. Задыхаюсь.

— Если хочешь перемен — начни с себя. Слышал про такое? Я вот решила проверить.

— Помогло?

Она закусывает усмешку, откладывает планшет на подушку и сосредоточенно смотрит мне в лицо. Молчит.

— Вероника, — зову хрипло. — Пошли погуляем?

— Иди лучше в душ. Ты пьян.

Немножко. А ещё устал. Устал убеждать себя, что она когда-то спустится ко мне со своего пьедестала. Вымотался вконец.

Добрых полчаса стою под прохладным душем. Возвращаться в спальню неохота, но больше некуда. Мать судя по звукам, смотрит какой-то фильм. Катёнок как шарахалась раньше по комнате тихим призраком, так и продолжает. Вот к ней пока точно лучше не соваться. Чумная какая-то сегодня. Сама не своя.

Ещё бы. Сам растерялся, даже не помню, что говорил ей. Лишь бы сторониться меня, дурака не начала. Ещё и пахло так вкусно от волос платиновых, от кожи алебастровой, нежной. Сияющая такая, юная. Меня аж…

Так. Всё, пора с такими мыслями завязывать. Что-то я и впрямь перебрал.

Обернув бёдра полотенцем, возвращаюсь с вещами в спальню. Вероника лежит на животе, уставившись в планшет. Тонкое покрывало призывно повторяет женственные изгибы тела. Я зависаю, раздумывая сходить на лоджию перекурить или сразу покуситься? Но потом замечаю торчащую из кармана рубашки шоколадку.

Что и требовалось доказать.

У Катёнка ещё детство в попе играет, а у меня тестостерон зашкаливает и кольцо на безымянном. Правильно шарахается. Нечего нам вместе делать.

Под фантик всё же по привычке заглядываю.

И прихожу в себя под Вероникино изумлённое:

— А ты куда собрался?

— Прошвырнусь во дворе, — отмахиваюсь.

Торопливо натягиваю футболку, гадая, зачем Кате понадобилось со мной видеться. Но рад. Откровенно рад хоть на пару минут вырваться.