Глава 3

Катя

В распахнутое окно залетают привлечённые светом ночника насекомые: комары, мотыльки, какие-то жучки, но нет ни единого порыва ветра.

Душно.

Нужно пересилить себя и улечься. Если Максим не вернулся до полуночи, то и ночевать домой уже не придёт. Это закон.

Обидно, ведь я с вечера жду. Соскучилась за год, переживала. С ним всегда так — нервно, сложно. Макс полная противоположность брата. За девять лет не слышала, чтоб он хоть раз говорил серьёзно. А когда начинается учебный год, словно в космос улетает: ни звонка, ни весточки. Никому.

Ну и пусть гуляет себе.

На здоровье.

Катя будет спать.

В сердцах расстёгиваю шорты, стягиваю футболку, нижнее бельё. Прохладнее не становится, но хоть нигде ничего не давит. А если Максу интересней с чужими людьми, чем с семьёй — его дело. Пусть развлекается.

Верчусь на диване, и никак не выходит устроиться. Тогда, психанув, натягиваю тонкое покрывало на голову. Лежу так, пока не проваливаюсь в беспокойный сон. Спустя какое-то время слышу, как щёлкает входная дверь. Настенные часы показывают всего полпервого ночи.

К моему удивлению, никаких других звуков не следует. Только Инга гремит посудой на кухне и, кажется, в душе льётся вода. Никак не пойму он уже снова вышел или только зашёл?

Вставать неохота, но будет нехорошо, если Макс будет ждать, а я к нему не выйду.

Торопливо натягиваю обратно шорты, футболку, пару раз провожу расчёской по спутавшимся волосам и, убедившись, что в комнате Макса темно, на цыпочках крадусь к входной двери. Кеды обуваю уже на лестничной клетке. Спускаюсь на первый этаж.

Там, под лестницей есть небольшой закуток или как выражаются соседи — колясочная. Освещённый двор весь просматривается из окна кухни, а здесь вероятность попасться Инге на глаза нулевая.

Простая лампочка на сорок ватт оккупирована полчищами мотыльков. Света хватает примерно до нижней ступеньки. Через парадную дверь его проникает ещё меньше. Всё, что можно разглядеть в закутке — мужской силуэт и копну тёмных волос.

— Я уже думала, ты не придёшь!

Крепко как в детстве льну к высокой фигуре. Макс, кажется, стал выше и чуть раздался в плечах. Раньше мы были примерно одного роста. И обнимает в ответ не сразу, но крепко. Моя грудь под тонкой футболкой расплющивается о его грудную клетку. Поясницу обжигает прохладой стекла.

В его правой руке зажата бутылка, а смеющиеся губы так близко, что чувствуется запах спиртного с лёгкой примесью дымных ноток. Похоже на вино, я не уверена. Никогда не пробовала ничего крепче чая.

— Извини, что выдернула из постели. Соскучилась сильно.

Вместо ответа, он чуть наклоняется, лёгкая щетина царапает мою щёку. Приятно. Закрываю глаза. Выдыхаем в унисон. Ищу опору, проскальзывая пальцами ему за шею. Непослушное тело словно набито сахарной ватой. Наша близость вдруг начинает ощущаться необычно: слишком тесно и совсем не невинно. Пытаюсь отодвинуться, но он свободной рукой лишь требовательнее прижимает меня к себе.

Между нами недостаточно воздуха. Мы дышим друг другом.

— Макс, почему молчишь?

Мой шёпот начинает дрожать.

Слишком поздно осознаю причину своего дискомфорта — обозналась.

— Макс? — переспрашивает так же как я, на грани слышимости. Неуловимо каменеет всем телом.

— Рома, я… — От неловкости с трудом получается сглотнуть. — Я перепутала конфеты, наверное. Не обижайся, ладно? Кошмар какой… Я бы с тобой не стала… В смысле мне так стыдно… — всё же решаю заткнуться, понимая, что уже сморозила порядочно глупостей.

И закусываю край губы, не зная, как реагировать на плавные, ласкающие прикосновения пальцев к спине.

— Ну так, может сначала совершим что-то плохое? — Его голос звучит странно. Рома всегда такой шутник, и вдруг настолько серьёзный, заволакивающий тон. — Потом хоть за дело будем стыдиться…

Рома

— Не думаю, что нам стоит испытывать судьбу.

Катя старательно подбирает слова. Не знает, как реагировать.

Девичьи пальцы на моей шее деревенеют. Того и гляди, вырвется и побежит. Она тоже это почувствовала, теперь пытается подавить смущение, но я его всё равно ощущаю. И тело внезапно откликается болезненным стояком.

Да блин… Я и сам в растерянности. Домашняя, нежная девочка. Обижать её не хочется категорически, но перестать поглаживать напряжённую спину не могу. Пальцы не слушаются, не отпускают. Катёнок… Пугливая ещё, неиспорченная совсем. Но то, что под футболкой не прощупывается бельё, утягивает мои фантазии в совсем уж тёмные дебри.

С трудом вспоминаю, что надо бы ответить. Я ведь правда не имел в виду ничего из того, что кипятит сейчас мою щедро разбавленную бутылкой мадеры кровь.

— Да ладно тебе. Со мной можно. — Стараюсь говорить беззаботно, с подоплёкой в духе «ничего непристойного», но получается как-то неубедительно. С интонацией, которую при наличии мозгов легко можно принять за блеф. А Катя при всём своём простодушии далеко не дура, поэтому нехотя опускаю руку. — Катёнок, давай просто прошвырнёмся по городу. Допьём это вино, в конце концов.

— Инга разозлится.

— Мать не узнает. — Цепляюсь за смутное сожаление в её коротком вздохе. — К тому времени, когда вернёмся, она уже будет видеть десятый сон.

В воспалённом мозгу сапсаном проносятся мысли. Что я творю?

Реакцией тела я уже невольно оскорбил и Веронику, и Катю. Девчонку нужно немедленно отправить домой. И будь я чуть более трезвым… Будь Катя чуть менее совестливой… Или не знай мы друг друга с детства… Сделали бы вид, что ничего между нами не коротнуло. Замяли бы. Забыли бы. Но мы не такие. Чтобы продолжить общаться как ни в чём не бывало, нам нужно убедиться, что ничего и не будет. Мы не должны ничего такого чувствовать друг к другу.

— Хорошо, давай совершим что-то плохое. Ночная прогулка вполне подойдёт.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Сдаёшься так легко? — передразниваю недоверчиво, обнимая острые плечи. Тяну её на улицу.

— У тебя явно какие-то проблемы, — серьёзно поясняет Катя, подстраиваясь под мой шаг. — Я не могу остаться в стороне.

— Вообще-то, я рассчитывал ненадолго сбежать от них, а не перекладывать на тебя.

— Тебе говорили, что если игнорировать болезнь она не пройдёт?

Я едва сдерживаюсь от того, чтобы не засмеяться в голос, задетый правдой. Именно этим я и занимаюсь последнее время.

— Сразу видно — Катёнок поступила на медицинский. — Щедро отпиваю из горла. Машинально протягиваю бутылку сводной сестре, как если бы на её месте была моя Вероника. Удивительно, но Катя забирает вино. Я неуверен, что поступаю правильно, но решаю не занудствовать. Один глоток не катастрофа. Лучше под моим присмотром, чем хрен знает с кем… — Ладно, док. Выкладывай диагноз. Лечи меня.

— Ты, Рома, слишком хороший. Это здорово. Но… — Она собирается с духом, обхватывает губами горлышко бутылки, глотает, жмурится. И я жмурюсь. Жарко в паху становится невыносимо. И злюсь на себя, придурка. Снова. — Девушки таких не любят. — тихо продолжает Катя. — Им интереснее кто-то вроде Макса.

Открываю рот, чтобы опровергнуть её слова и подвисаю. В общем-то, доля правды, пусть и абсурдной в этом есть.

— Думаешь, стоит отхлестать Веронику ремнём и всё наладится? — иронизирую, правда не знаю, над кем конкретно.

У Кати очередной глоток вина идёт носом. Ночь взрывается приступом нашего смеха.

В какой-то момент я замираю, сражённый лёгкостью, которой по-настоящему давно ни с кем не испытывал. Наш разговор не из самых простых, но в нём нет ужимок, нет недосказанности. Ничего инородного, только голая правда.

— Нет, хлестать не надо. Она не виновата, что тебе не подходит, — заливается Катя, неосознанно прижимаясь к моему боку. И жарко становится просто адски. Внутри меня, как и на улице давно уже полный штиль, а жмущаяся ко мне девушка, будто пышущая жаром печь, шпарит до самого нутра.

— Ну нет, Катёнок, — протестую, забирая у неё бутылку. Стараюсь не думать о том, что горлышко хранит тепло её губ и что, посредственная, в общем-то, мадера ещё никогда не казалась мне такой вкусной. — Ника мне подходит, — говорю упрямо. — Я не просто так обещал быть с ней в горе и в радости в болезни и здравии. Полюбишь — поймёшь.

— А с чего ты взял, что любишь её? — Катя дерзко отбирает у меня вино. Глаза на раскрасневшемся лице лихорадочно сверкают в свете фонарей. — Разве ты счастлив? Нельзя тянуть всё на себе, Рома. Это бессмысленно без взаимности.

— Тебе, по-моему, на первый раз хватит.

Строго отбираю у девчонки бутылку, бросаю в урну. С нажимом провожу большим пальцем по её нижней губе, стирая капли. Напряжение в мышцах такое приятное… И плевать, что от него начинает ныть в паху.

С её губ срывается порывистый выдох, стекает по моей кисти, сплетается с моим вдохом, сжимает лёгкие, попадая внутрь. Склоняюсь ниже, не переставая смотреть в широко раскрытые ореховые глаза.

— Она тебе совсем не подходит, Рома.

Катин голос звучит как-то слишком зло — неравнодушно, надрывно… волнующе.

Интересно, мне одному кажется, что время стоит на паузе?

— Все пары ссорятся, Катёнок… — возражаю частично из упрямства, уже понимая, что она сломила моё сопротивление. Цепляюсь за здравый смысл как утопающий за соломинку. Я старше. Я должен как-то обезопасить нас от последствий того, что сейчас неумолимо притягивает наши лица.

Мы так бы и продолжили пороть херню, если б не звонок на мой мобильный.

— Слушаю, — отзываюсь, мельком увидев номер Макса.

— Март, приезжай забери своего брата, пока он кого-то не покалечил, — пьяно басит чей-то голос из динамика. — Мы у террасы «Парусов» на набережной. Только чеши быстрее, пока менты не опередили.

— Скоро будем.

Катя

Мы добрались вовремя. Рома сунул мне в руки бумажник и попросил придержать таксиста, а сам ринулся выручать брата из неравной схватки, едва машина начала притормаживать.

Вид из салона заставляет беспомощно кусать губы, чтобы перебить фантомную боль в сердце.

Трое крепких солдат дружно избивают Макса у бетонного парапета, метров пятьдесят от террасы «Парусов». Трое! Их трое здоровенных детин на него одного! Чёрный вихрь его волос плотно присыпан пылью и весь он, закрывающий голову сцепленными на затылке руками, смотрится душераздирающе под градом ударов, обутых в тяжёлые берцы ног.

Я, конечно, предполагала нечто подобное, но воочию всё выглядит даже чудовищнее, чем рисовало воображение.

Чуть поодаль замечаю светловолосого парнишку. Павел, кажется. Бывший одноклассник Макса. Скорее всего, именно благодаря его звонку нам стало известно, что Макс встрял в очередные неприятности.

Дура-а-ак… Какой же Макс упрямый дурак. Будто нарочно проблем себе ищет.

Пока Паша шарит вокруг себя, щуря подбитый глаз и безуспешно пытаясь нащупать очки, Рома с разбега подсекает ноги одному из солдат. Чем моментально переключает на себя агрессию атакующих.

Их больше. Каждый из них крупнее и даже на вид физически сильнее худощавого, поджарого Ромы. Но в ярком свете горящих вдоль набережной фонарей я чётко вижу его сжатые челюсти и совершенно дикие, горящие бешенством глаза. Человеческого там нет ничего: ни сомнений, ни страха. Сейчас это зверь, готовый порвать за родных.

Его движения молниеносны, иногда едва уловимы глазу. Короткий удар в кадык: резкий, без замаха — и второй валится на тротуар. Вместе братья будто черпают друг от друга силы, действуют слаженно, будто единый механизм. Макс, мотнув головой, сразу же поднимается на четвереньки. Швыряет упавшему в глаза пригоршню земли с клумбы. Рома тем временем вырубает третьего ударом ноги в пах и тут же догоняет боковым с левой в открывшуюся челюсть.

Это мало похоже на красивые кадры из боевиков. Всё происходит очень жёстко и быстро. Движения смазаны скоростью атак, частично скрыты за тучей поднявшейся пыли. Я даже не успеваю как следует запаниковать, когда братья подбегают к машине, придерживая под руки спотыкающегося Пашу.

На автомате выполняю короткий приказ таксиста открыть дверь. Все трое резво втискиваются на заднее сиденье. Водитель — невозмутимый бородач — молча вжимает в пол педаль газа.

Макс сразу пересаживает меня к себе на колени. От напряжения сводит мышцы, я даже дышать боюсь, чтобы не причинить балбесу лишнюю боль. Из-за высокого роста мне приходится сгорбиться, а затем приобнять его одной рукой за плечи. В нос ударяет сильный запах пыли и его собственный. Табачный. Агрессивный. Уши начинают гореть, когда ловлю шальной взгляд на своей груди. Графитовые глаза смотрят по обыкновению прямо и дерзко.

— Вот скажи мне, какого хрена ты на них полез? — грубо отвлекает брата Рома, стирая тыльной стороной ладони кровь под разбитой бровью. — Я тебя, придурка, только в прошлом месяце от условного срока отмазал.

— Меня, кажется, тошнит, — болезненно кривится Макс.

— Головокружение, шум в ушах? — спохватываюсь я, встревоженно вглядываясь ему в глаза. — Это может быть из-за сотрясения.

— Это из-за нотаций, которые извергает Рома, — хрипло выдаёт он отмахиваясь. — В кого ты только такой нудный, а? Гордиться должен. Я вообще-то героически спасал честь дамы.

— Ты собирался впечатлить какую-то доступную девку, а в результате тобой подметали набережную? Я ничего не путаю, герой? — иронизирует Рома.

На волне адреналина они могут по-дружески шпынять друг друга часами. Утешает одно, ребята судя по пикировкам, не сильно пострадали. Пару ушибов и ссадин не в счёт.

— Будь няшей, завались, а? Твои проповеди омерзительны. — пальцы Макса впиваются мне в бок, выдавая закипающее в нём возмущение. — И почему сразу — доступная?

— Ещё скажи она ночью в бар помолиться зашла, — на лице Ромы играют желваки. Взглядом, каким он прожигает вцепившуюся в меня руку брата, можно железо плавить.

— Она там работает, — запальчиво рубит Макс. — Я что, по-твоему, должен был спокойно смотреть, как какие-то бухие уроды лапают девчонку? А если Катьку кто-нибудь так? Тоже скажешь, не вмешиваться?

— Остановите у перекрёстка, — подаёт голос Павел, обращаясь к таксисту, и с бесконечно усталым выражением лица протирает треснувшие очки о футболку. — Всем пока. Я домой.

— Ещё погудим, — подмигивает ему Макс.

Рома первым выходит из такси, чтобы пропустить Пашу.

— Нет уж. Мне одного раза хватило, — шёпотом бросает тот, выбираясь из салона.

— Если Катёнка кто-нибудь обидит, мы ему голову открутим. Но вместе, усёк? — Закрывает тему Рома, как только такси возобновляет движение. — Кать, а ты пересядь, — требует с нажимом.

— Раскомандовался, — усмехается Макс, выразительно закатывая глаза и помогая мне устроиться между ними.

— Номерок хоть взял, заступничек? — обращаюсь к нему не столько из любопытства, сколько чтобы отвлечься от волны мурашек, побежавшей по руке от случайного соприкосновения с предплечьем Ромы.

— Зачем? Я вступился бескорыстно.

— Не знаю… Просто мне кажется, что Инга обрадуется, если ты направишь свой шквал энергии в мирное русло. По крайней мере, перестанет терзать тебя смотринами.

— Чё-ё-ёрт, точно… — страдальчески тянет Макс, что-то внезапно вспомнив. — Это ж мне завтра опять лапки дочери Лебедевых из своих трусов вытряхивать.

— Катёнок дело говорит. — поддерживает мою идею Рома. — Раз не созрел до отношений, чего ломать себя? Но можно же попросить кого-то просто подыграть разок. Только представь себе — больше никакого головняка и нотаций. Кайф.

— Ну не знаю… Может, ты и прав.

— Я прав, — настаивает Рома. Нас немного кренит на резком повороте, и его ладонь жёстко накрывает моё колено.

Я проглатываю судорожный выдох. Закрываю глаза. Мне категорически не нравится ноющее ощущение, незамедлительно зародившееся внизу живота. С растущим ужасом осознаю, что начинаю к нему что-то испытывать. Что-то очень далёкое от детского обожания и вообще от каких-либо родственных чувств.

Рома несвободен. У него есть Вероника, с которой брат готов пылинки сдувать. Зачем я только влезла со своим «подходит — не подходит»? Дура. Чужая семья — потёмки. Сама осуждала Ингу, сломавшую маме жизнь, а мне счастливое детство. Чем я лучше неё с такими-то стрёмными мыслями? Но едва вспоминаю, как страстно Рома задирал на жене платье пару часов назад, как сердце начинает нещадно припекать.

Ладонь Ромы тем временем сдвигается выше. Не сильно — всего на пару миллиметров. Вид его смуглых пальцев на моей белоснежной коже вызывает неподконтрольную дрожь. Нельзя сказать, что я тому рада.

Может это вовсе игра воображения.

Может, мне так хочется, а он, ни о чём не подозревая, ушёл в себя…

Может…

Ох, нет.

Рома всё-таки бросает на меня короткий, быстрый взгляд. Не знаю, что он видит, но его кадык дёргается как-то слишком волнующе и резко. А потом и ладонь невыносимо медленно, с нажимом поднимается ещё выше, проскальзывает на внутреннюю сторону бедра.

Ох, мамочка… С моего лица, кажется, вся кровь книзу стекается, бьёт горячей волной в самое интимное место.

Сделав над собой усилие, мягко отодвигаю его кисть назад. Сержусь на себя, потому что каким-то шестым чувством, женской интуицией или не знаю, чем там ещё, понимаю, что сама его невольно провоцирую своей реакцией.

Рома взрослее, едва ли он не замечает, как рвётся моё дыхание и предательски высыпают мурашки. Он перевозбуждён после драки и всё ещё пребывает во власти инстинктов. Это никакое не влечение или, тем более, симпатия. Всего лишь рефлекс.

И мы здесь даже не одни.

Затравленно осматриваюсь, желая убедиться, что водитель занят дорогой, а Максу всё ещё есть над чем подумать.

Макс сразу перехватывает мой взгляд. С пытливым выражением лица принимается разглядывать мой нос, губы, шею.

— Ну и чего ты подвис? — Теперь уже пальцы Ромы ревниво впиваются мне в кожу, причиняя какую-то тянущую, неправильную боль.

— Я знаю, кто мне поможет, — произносит Макс, по-хозяйски закидывая руку мне на плечи. Его вкрадчивые интонации ох как настораживают.

Боюсь даже представить, что он придумает на этот раз. И не зря, как оказывается.

* * *

— Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет… — Макс зычно цитирует Блока, вдохновлённый схожестью декораций, пока я обрабатываю ссадины на его многострадальном лице.

В нашем дворе за зданием круглосуточной аптеки всего одна двухместная скамья. Рома, будучи старшим, уступил её нам, а сам курит, прислонившись плечом к рекламному пилону.

Красивый, как падший ангел. Злой как чёрт.

— Бессмысленная и тусклая — лампочка в твоём мозгу, которая генерирует идеи, — едко осаживает он поэтический порыв брата.

— Так твою идею развиваю, между прочим, — не остаётся в долгу Макс. — Не мне тебе рассказывать про женские загоны. Пара фиктивных свиданий и она уже качает на тебя реальные права. В общем, для меня это пройденный этап. Второе свидание — красная кнопка. Danger. Не влезай — убьёт! А у Кати иммунитет. Она меня опухшим с бодуна видела чаще, чем ты мнёшь сиськи своей жены.

— Не заговаривайся, — предостерегает Рома.

Я пока не решила, как реагировать на происходящее, поэтому не реагирую никак. Выкидываю использованные ватные диски в урну, прокручивая в уме затею Макса и так и этак. Ну бред же, с какой стороны ни глянь.

Стараюсь, чтобы голос звучал естественно, когда подношу к лицу Ромы чистый диск, смоченный в перекиси.

— Нагнись, бровь обработаю.

Он не сводит пристального взгляда с моего рта, будто пытается читать по губам.

Уже второй раз за ночь.

Без понятия, о чём Рома думает, но скажи он сейчас что-нибудь, мне точно пришлось бы краснеть и переспрашивать. Реальность неумолимо расслаивается на две параллели — стандартные: «было — стало».

Я знала, что он и мухи не обидит. В прямом смысле. Накроет бумажным стаканчиком и выпустит в окно.

Что он никогда не станет флиртовать с другой за спиной Вероники.

Что он не любитель читать нотации.

Что счастлив в браке.

Что не пьёт.

Да чёрт.

Я ничего о нём не знаю!

Какой ты на самом деле, Рома?

Лицо Ромы становится напряжённым. Он будто решает, как поступить. От волнения в ушах стоит тяжёлый ватный звон. Раньше между нами не было неловкости, и это ранит. По сожалению в глазах вижу, что ему она в тягость тоже.

Всего один случай, взгляд на человека под другим углом, и словно навигатор сбился. Мысли несёт такими дебрями, что непонятно, получится ли вырулить туда, где было просто. Такой пустяк… Горсть гальки в лобовое… И не осталось никаких иллюзий — мы не родные. Никогда ими не были.

Рома моргает и тут же, будто спохватившись, устало улыбается.

— Не нужно, Катёнок. Дома нормально умоюсь.

— Ну, пошли тогда? — Макс подносит пальцы к разбитой губе. Шипит.

— Куда? — уточняю я дрогнувшим голосом.

— Обрадуем мать, что у нас «любоффь».

Повисает пауза. У меня в голове нет ни единого довода в пользу предложенной авантюры. Только привычка стоять друг за друга горой. Он бы пошёл мне навстречу не раздумывая.

— Забудь. — Рома жёстко смотрит на брата исподлобья. Таким взглядом можно сваи заколачивать, но в конкретном случае без толку. Макс уже загорелся.

— Не лезь в это. Ты старший, вот и следи, чтобы нашу сестрицу кто попало не лапал. Не то жене шепну, что собирал с твоей щетины чужие волосы. Кать, зацени. Светленький. Как у тебя… — С его лица медленно сходит дурашливая улыбка. Макс недоверчиво качает головой. — Это твой, да?

Осуждение в его тоне заставляет внутренне сжаться. Нас выдаёт не волос, а невысказанный вопрос в глазах, когда мы с Ромой быстро переглядываемся.

Ничего же не было?

Ответ, видимо, придётся найти для начала в себе.

— Смотрю, тебе по голове хорошо прилетело, — бросает Рома с неестественной бравадой.

Отворачивается. Широким шагом идёт к парадной двери дома.

— Мне может и прилетело. А тебя-то чего так перекосило, братишка? — Макс хватает меня за руку, тащит за собой. Я едва поспеваю.

Рома резко разворачивается, придерживает дверь открытой, но в подъезд не заходит.

— Поднимись-ка одна. Мы ещё немного свежим воздухом подышим.

Я упираюсь. Мышцы становятся деревянными. Боюсь, что они подерутся, повздорят. Из-за меня. Ну почему всё так по-дурацки складывается?

— Катёнок, мы просто поговорим, — мягко настаивает Рома, но от меня не укрывается тот факт, что в его позе напряжения становится больше. — Нам не из-за чего жестить.

— Да не нервничай так, Катюш. Смотри, как у Ромы вены на висках раздулись. Ты же не хочешь, чтоб по нему грохнул инсульт? — глядя на брата с эхом насмешки, подталкивает меня в спину Макс.

Спорить бесполезно. Закрываю за собой дверь, прислушиваясь к тишине, затем не чувствуя под ногами ступенек, взбегаю по лестнице. Никогда не подслушивала и сейчас не намерена начинать. Оно всё к лучшему. Макс бывает неуправляем, но Рома никогда не позволял ему слетать с катушек, а недомолвки хуже любой стычки.

В квартире темно и тихо. Первым делом наведываюсь в ванную, убираю бутылочку с перекисью в аптечку, умываю горящее лицо. Стараясь не шуметь, захожу к себе в комнату.

Свет загорается неожиданно. Я зажмуриваюсь, оглушённая вспышкой больше, чем неожиданным хлопком по выключателю.

— Явилась, соплячка? — доносится сбоку голос Инги. В нём столько холода, что кровь в жилах стынет.