Глава 4

Рома

— Ни в какую «любоффь» ты с Катей играть не будешь, — коротко ставлю брата перед фактом.

Коротко, не потому что уверен в его понятливости, а потому что крышу у меня сегодня рвёт конкретно. Не хочу заострять на этом лишнее внимание.

Во всём виновата неудовлетворённость. И Катя. С её острыми коленками, бархатной кожей и ответным интересом. Подозреваю, неосознанным, но вполне однозначным. От неё прямо фонит чувственностью, хорошим, жарким сексом, претендовать на который я, женатый мужик, не имею никакого морального права.

По-хорошему даже думать в эту сторону кощунство.

— Март, я вот не пойму, у тебя с этим реально какие-то проблемы? Что вообще за брачные игры вы сегодня исполняли? — долбит по больному брат. — Разводиться надумал?

— Нет, — рублю без раздумий.

Даже не будь мы практически семьёй, разрушить брак, в который когда-то вступил по любви, потому что у тебя вдруг встал на другую — бред.

— Ну так нахрена разыгрывать драму в три акта?

Господи боже, что за упёртый пацан.

— А ты напряги извилины. Катю мать шпыняет дело и не дело. Представь, что начнётся, если прогремит эта новость… Думаешь, Кате без тебя проблем мало? Когда ты стал таким бездушным, Макс? Зачем давишь на её безотказность?

Тянусь в карман рубашки, но чертыхаюсь, вспоминая, что последнюю сигарету выкурил буквально пару минут назад.

— Кате давно пора учиться себя отстаивать, — гнёт своё брат. — В жизни пригодится. Хватит всем угождать. Вот и попрактикуется. Я о ней позабочусь в случае чего.

— Забудь.

Выходит слишком резко. И громко. И абсолютно не в свойственной мне манере.

Взгляд Макса стекленеет. Это плохой признак. Хуже просто некуда. Всё, братец упёрся. Кранты. Теперь хоть башку расшиби — не поможет.

— А я тебя не спрашиваю. Ты не хуже меня знаешь, что Катю я в обиду не дам. Вот только какого хрена разбушевался, непонятно. Есть что добавить? Вперёд. А нет — иди жену воспитывай. Мы уже не маленькие, между собой сами разберёмся. Если и проснёмся в одной койке, то я в отличие от некоторых свободен как ветер… Или мне не показалось и тебя именно это бесит?

Как всегда, Макса заносит. Приходится напомнить себе, что у него с детства повышенная нервная возбудимость. Последствие родовой травмы. Я не вникал, но это как-то связано с тем, что брат едва не задохнулся, обмотавшись пуповиной. В такие моменты мне бывает достаточно вспомнить, что любимого балбеса в моей жизни сейчас могло бы просто не быть.

Набираю в лёгкие побольше воздуха. Выдыхаю. И крепко обнимаю Макса. Только конфликтов нам для полного счастья не хватало.

Я и без этого последнее время в постоянном напряжении. Сдерживаюсь во всём, начиная от элементарного мата, заканчивая навязчивым желанием не словом, так силой решить разом все проблемы. Например, заставить ту же Веронику начать уже активно подключаться к созданию нашего общего, сука, будущего. И весь кипящий внутри негатив приходится подавлять в себе, потому что агрессия ничего не решает. Но каждый новый погашенный внутри себя порыв этот барьер расшатывает. Сегодня я с трудом оторвал себя от драки. Где я и как очнусь в следующий раз одному чёрту известно. Такая вот русская рулетка.

Нужно срочно что-то менять, пока не прогремел выстрел. И пока не разберусь в своей семье, для общего блага от повзрослевшей Кати нужно держаться подальше. Но Максу я бы не доверил даже попугая. Я брата слишком хорошо знаю. От такой заботы зомби сдохнет.

— Пошли домой. — Первым захожу в подъезд. — Утром продолжим, на ясную голову.

Однако в квартире нас уже заждался эпичный холивар.

— Кто тебе дал право разгуливать ночами, спрашиваю? — истошно верещит мать, в такие моменты способная перекричать пожарную сирену. — Живот нагуляешь, а мне потом ещё детей твоих терпеть?

Я выразительно смотрю в стремительно темнеющие глаза Макса и титаническим усилием воли заставляю себя пройти мимо Катиной комнаты. Он справится сам. Пусть заодно освежит в памяти отношения матери с нашей сводной сестрой.

А я вернусь к жене и буду решать свои проблемы.

— Ах ты дрянь малолетняя. Повтори, что ты сказала…

Отчётливый звук пощечины заставляет меня стиснуть челюсти и решительно развернуться в обратную сторону.

Катя

Ни для кого в семье не секрет, что Инга меня недолюбливает. Так было с первых секунд, как я переступила порог их с папой квартиры. С первого взгляда.

Наверное, для кого-то это покажется дикостью и прозвучит резонный вопрос: «Что же это за отец такой, если он не защищает своего ребёнка?!». Но я на этот счёт иллюзий не питаю. Любовь к ребёнку, которого практически не видишь, и к женщине не одно и тоже. Он ради меня не сохранил брак с мамой, так почему она сейчас должна вдруг перевесить?

Я благодарна отцу уже за нормальное детство, без шеренги пустых бутылок и едкого запаха перегара. А Инга при всей строгости никогда не жалела на меня ни сил, ни времени. Корпела со мной до полуночи над заданиями, потому что из-за пропусков мои знания были ничтожны. Будучи завучем, активно помогала мне адаптироваться в новом коллективе. Вот только полюбить не смогла. Зато она всегда умела найти веский повод придраться, но никогда при этом не поднимала на меня руку.

До сегодняшней ночи.

Всего-то оказалось достаточно высказать наболевшее:

— А не надо было под мужика с довеском ложиться, тогда б и меня не приходилось терпеть!

— Ах ты дрянь мелкая, — говорит, будто воздух ремнём высекает, раздувая в гневе тонкие ноздри. — Повтори, что ты сказала…

Пощёчина впечатывает меня в стену. Не знаю, откуда в этой сухопарой женщине столько силы. У меня половина лица и затылок немеют, а звон в ушах стоит такой, что мыслей в кучу не собрать.

Сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как от беспомощности по пылающей щеке сбегают слёзы. Раньше я такой агрессии за ней не замечала. Поворчит и забудет. Наверное, причина в том, что все наши перепалки сводились к её нотациям и моему молчаливому повиновению. А тут на те, пожалуйста, соплячка голос подала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Мать, это что за дела?!

Взбешённый голос Макса — первая связная фраза, прострелившая в онемевшем мозгу. Очнувшись от шока, пулей срываюсь к двери, но в двух шагах от цели меня кто-то перехватывает. Сильные руки не оставляют ни единого шанса вырваться. Я брыкаюсь, от обиды и выступивших слёз, первое время различая перед собой только серые пятна. Узнаю его только по неуловимому весеннему запаху.

Рома.

— Это Катя пусть расскажет, что за дела, — переходит в наступление Инга. — Принесёт в подоле, Пашка с меня спросит, почему я его дочь плохо воспитываю!

Вот же несчастная. И тут она жертва.

— Угомонись, сказал, — властно рявкает Макс. — Катя с нами была.

Эта фраза, вместо того, чтоб её успокоить, наоборот, подливает масла в огонь.

— Оно и видно. У одного лицо разбитое, второй жену оставил и помчался за ней как дворняга по первому свисту.

— Мама, хватит! — взрывается уже Рома. Его пальцы неосознанно сжимаются на моих плечах с такой силой, что ещё немного — хрустнут кости.

В комнате повисает ошеломлённая тишина. Я здесь прожила девять лет, но не было случая, чтобы Рома хоть раз повысил голос. И слава богу, потому что от его рыка хрусталь на люстре звякнул.

Первой переваривает происшедшее, конечно же, Инга, возмущённая до предела. Бледно-серая вся, сжатая в комок нервов.

— Вы только посмотрите… Пару часов как под одной крышей собрались, а они уже хором голос на мать повышают! А что дальше? Поубиваете друг друга из-за этой?..

— Не передёргивай, — сухо чеканит Рома. — Если ты со своими обязанностями не справляешься, то заботу о Кате я возьму на себя.

Она хватает ртом воздух. Переходит на свистящий шёпот.

— Ну, разумеется! Других-то забот у тебя нет. Цацу обидели.

— Мама! — Это уже Макс не выдерживает. — Если ты падчерицу ни во что не ставишь, то не смей раскрывать рот на мою девушку!

— На твою… Что?! Повтори, что ты сказал, паразит?

Но Макс уже не слушает. Он в один шаг подходит к нам с Ромой и требовательно тянет меня за локоть. Я использую секундную заминку, пока захват пальцев на моих плечах ослабевает, чтобы сорваться прочь из комнаты. В прихожей торопливо обуваю шлёпки, выскакиваю на лестничную клетку, сбегаю на первый этаж.

Куда бегу, к кому — не знаю.

Некуда и не к кому.

Телефон остался в комнате, отец летом дома бывает редко. Случаются командировки длительностью в несколько дней и беспокоить его пока он в рейсе я не стану. В школе у меня подруг особо не было, однокурсниц из родного города нет. Никого у меня нет.

Мне стоит больших усилий сдерживать эмоции. Добежав до освещённого фонарём пятачка на детской площадке, убеждаюсь, что кругом ни души, сажусь на вкопанную в землю шину и лишь затем даю волю чувствам. Не знаю точно, почему именно теперь, ведь каждый раз, когда мачеха была ко мне несправедлива, я терпеливо выслушивала упрёки, работала над собой и старалась не копить обиды. Но сейчас… Прямо сейчас я осознаю, что не могу вернуться. Не могу себя заставить дышать с ней одним воздухом.

Так и рыдаю одна-одинёшенька, среди облупленных качелей, занозистых песочниц и тусклых грибков. Рыдаю от нестерпимой обиды и потому что жалость к себе преодолела все мыслимые пороги.

— Катёнок, вот ты где, — слышу за спиной взволнованный голос Ромы.

Я выпрямляюсь, но тут же обхватываю себя за плечи, не в силах сдержать рваные всхлипы.

Вот же пристал!

— Кать… Ну ты чего расклеилась? — произносит он тихо, опускаясь на корточки. Убирает от лица мои ладони, вытирает слёзы с щёк большими пальцами. — Ты же у меня самая сильная, самая добрая… Не надо плакать, Катёнок. Мы все знаем, что ты права, а она нет. И даже она в глубине души, поверь, тоже это знает. Иди ко мне, маленькая… — Его губы улыбаются в каких-то миллиметрах от моих. — Давай, вернёмся, соберём твои вещи. Поживёшь до конца лета у нас с Вероникой? В тесноте, конечно, но по крайней мере, никто тебя больше не обидит.

Жгучие глаза сводного брата сверкают в темноте, словно гипнотизируя меня. Как в романсе, что так часто напевала моя мать в пьяном угаре.

И так велик соблазн…

— Ром, я не буду жить с вами, — сипло выдавливаю из себя, борясь с рвущимися из груди рыданиями. — Это исключено.

— Обоснуй.

— Не смогу. — Отвожу глаза, смутившись его пристального взгляда. — Я успокоюсь и вернусь. Извинюсь за доставленное беспокойство, потом решу, как быть дальше. Всё хорошо. Честно. Просто я… Я правда не понимаю, почему меня считают испорченной лишь за то, что я дочь своей матери. За то, что молчу, когда хочется кричать и готова безропотно угождать, лишь бы всем было комфортно. Мама ведь не всегда была безответственной алкоголичкой. И скатилась только после развода. Так чем я хуже других?

— Кать, не надо никого слушать, — шёпотом просит Рома, склоняясь ещё ближе. — Запомни, ты самый настоящий ангел, такой и оставайся. Некоторых просто бесит, что на твоём фоне собственные изъяны проступают ещё сильней.

— Это не так.

Увы, совсем не так.

— Катюш, соглашайся, — настаивает Рома, игнорируя мои слова.

— Веронику сперва спросить не хочешь?

— Ты же знаешь, сейчас самый сезон. На мне не самая расторопная бригада строителей, а сдать дом в эксплуатацию нужно до конца лета. Я целыми днями пропадаю на объекте, домой прихожу умотанный в хлам. Вероника мне мозг проела, что скоро на стены полезет со скуки. Она будет рада.

— В твоём доме я лишняя, пойми! — срываюсь на крик, не в силах произнести, что втрескалась в него по уши.

— Глупости. — Рома прерывает меня лёгким прикосновением. Невесомым как мартовский лучик касанием губ к горящему лбу.

Всего лишь по-братски, невинно целует, а духота, кажется, становится ещё сильнее. Поднимается от земли, стекает с неостывших ещё после дневного солнцепёка крыш, усиливает аромат цветущей вечерницы. От чужого дыхания начинают пылать лицо и шея, а оттуда жар пробирается под футболку, заставляя тонкую ткань липнуть к телу.

Губы Ромы жёсткие, прикосновение короткое. Невыносимо короткое. Слишком невесомое.

Догадывается ли он, как действует на меня?

Я борюсь с искушением как могу.

Но когда Рома начинает отстраняться, я резко подаюсь вперёд…