Глава 20

Как же скучно я раньше жила.

Главное, окружение всё то же, а сколько новых открытий. Вот прямо сейчас обнаруживаю у себя фобию возни за входной дверью. Такая есть вообще — нет? Неважно. Пора признать, что у меня всё не слава богу.

Ну, разве не клиника изображать предмет мебели, когда кто-то неизвестный ломится в квартиру? А я ничего, сижу в углу прихожей на спортивной сумке и отстранённо гадаю, заперла ли за собой дверь Вероника.

Вместе с принятым решением меня поглотила апатия. Даже шевелиться не хочется, чтоб ненароком её не нарушить.

Сейчас моя главная цель — не думать. Не сожалеть. Не сомневаться.

Рома больше не мой. Сама присвоила — сама отдаю. Мне изначально лезть в семью не стоило. Как маме. Как Инге. Никому это счастья не принесло.

Дверь сотрясается под градом ударов. Оглушительно громко, синхронно с ударами сердца. Ну или мне так только кажется. Мне, в общем-то, всё равно кто, лишь бы не Рома. Прямо сейчас выложить всё то, что накипело, я не готова. У каждого свой предел, и мой уже пройден.

Новый удар — уже по ручке, одновременно с щелчком языка замка. Всё-таки не заперто.

В дверном проёме появляется большой нежно-фисташковый медведь.

— Принца на белом такси вызывали? — зычно голосит игрушка голосом Макса. А затем и он сам выглядывает из-за плющевой тушки.

Меня вжимает в стену волной чужой энергетики. У Ромы она привычней: мягче, окутывает тёплом, незаметно застывает как цемент и всё — ты в капкане, пожизненном. Классическое два в одном — броня и клетка. Максу уже не пробиться, но всё равно пользоваться его неравнодушием очень неловко. Просто обратиться больше не к кому.

Я настороженно смотрю на него, весьма жизнерадостного. Ожидаю недоумения, жалости, ярости, хоть чего-то свидетельствующего о том, что вот сейчас придётся оправдываться или покаяться в сделанном не в его пользу выборе. Нет, ничего такого.

— Знакомься, это Оливка, — невозмутимо сообщает мой вынужденный принц. — Нравится?

Перевожу отупевший взгляд на странную шкуру медведицы.

— Почему зелёный?

— Укачало в дороге, — усмехается Макс, опуская гору нарядного плюша на тумбу. — Готова?

— Да.

— Давай помогу.

Он мягко касается щиколотки, застёгивает ремешок на моей туфле.

Сжимаю челюсти, радуясь, что додумалась оставить именно эту пару на плоской подошве. Надеюсь, получится совсем не хромать. Остальное до последней резинки для волос лежит в недрах сумки. Я не хочу, чтобы здесь обо мне напоминало что-то.

— Почему дверь не открывала?

— Не знала, кто там. Ты как-то быстро добрался. Сейчас только середина рабочего дня, — отмечаю, глядя на циферблат его часов.

— Шефа на месте не было.

— Тебя когда-нибудь уволят.

Он пожимает плечами.

— Значит, уволят.

Макс как-то слишком долго застёгивает второй ремешок. Голову склонил, что лица не видно, а дыхание странное — редкое, порывистыми толчками. Но когда поднимает голову на лице всё то же придурочно-беспечное выражение.

— Сумка одна или есть ещё что-то?

Киваю на плотный пакет с осколками.

— Нужно в урну выкинуть.

— Сделаю. — Кивает он. — Пошли?

Я медлю. Смотрю прямо перед собой, чтобы не начать оглядываться по сторонам, потому что за месяц успела привязаться к этим стенам, к ощущению дома, как места, где ты ждёшь и тебя ждут. Будто мне недостаточно тоскливо, пытаюсь представить, что почувствует Рома, когда вечером вернётся, а его никто не встретит. Он таким счастливым был с утра. И вот так всё глупо…

Чего ради голову ему морочила? Идиотка.

Макс подхватывает меня чуть выше талии и поднимается с корточек вместе со мной.

— Мне нужно сумку из-под тебя достать, — переключает внимание на себя, пусть даже вызывая невольное раздражение. Несправедливое с моей стороны совершенно, сама ведь позвала, а не получается взять себя в руки. — Если хочешь, я подожду в такси.

Виновато опускаю глаза.

— Не нужно.

— Пойдём тогда, — шепчет Макс мне в висок, невесомо прижимаясь губами.

Я подчиняюсь, позволяя вывести меня из дома. Боль в ступнях очень даже неплохо отвлекает, замыкает все мысли на себе. Но в мягком салоне такси безысходность снова накатывает.

— Кать? — судя по цепкому взгляду Макса, он обращается ко мне уже не в первый раз. — Ехать всё равно долго. Ложись.

Я растерянно смотрю, как он укладывает себе на колени медведицу. Одна его рука ложится мне между лопаток и требовательно подталкивает к импровизированной подушке.

— Подожди, мне нужно позвонить.

— Отец уже знает, — сообщает Макс как бы промежду прочим. — Звонил час назад напомнить, что я обещал переустановить бабке его знакомого винду. У неё ферма лагает. Пришлось выложить всё как есть, что еду за тобой. Он, кстати, согласился не доставать нас в ближайшее время, изъявил радость по случаю нашего примирения. Ну и так по мелочи… Денег на карту подкинул. О, и ещё обещал открутить яйца, если обижать тебя буду. А у меня они как бы нелишние. Так что не мешай мне тебе угождать.

— Спасибо, — улыбаюсь блёкло. Предупредить отца о переезде я как-то не подумала, теперь и выдумывать ничего не придётся. Но речь не о том. — Мне нужно Роме сказать.

Макс выглядит удивлённым.

— Стало быть, он даже не в курсе?

Я отвожу глаза.

Нужен ли Роме сейчас этот звонок? Или подождать до вечера и не срывать ему рабочий день?

Не знаю. Интуиция подсказывает, что вечером ударить по окрепшему предвкушению встречи будет больнее.

— Не хочу делать неприятных сюрпризов, — произношу тихо.

Он, помедлив пару секунд, иронично подкалывает:

— Ну, сюрприз от этого приятней не станет. Разве что для той кошки, что между вами пробежала. Давай хотя бы напоследок спустим с неё шкуру?

— Макс, хоть ты не дави, — отмахиваюсь, набирая номер.

Хмыкнув, он кладёт себе на грудь мою голову и начинает мягко играть волосами.

— Слушаю, Катёнок, — Рома отзывается практически сразу.

Я на секунду теряюсь, заслушавшись улыбкой в таком родном голосе. Злюсь на себя. Так злюсь! Боже…

Почему я не послушала Рому, когда он предупреждал? Почему?!

— Рома, я уезжаю, — говорю в лоб как есть, без предисловий. И зажмуриваюсь.

Я впервые разрываю реальные отношения. По ощущениям это как отрезать себе часть тела. Вроде чикнула и всё, назад дороги нет, а облегчения никакого. Только ныть начинает с каждым вдохом всё сильнее.

— Куда, малыш? — его тон всё ещё звучит расслабленно: непониманием и радостью меня слышать.

— От тебя.

Хочется добавить, что не держу зла. Вышло как вышло. И чтобы не срывался на Веронику, нельзя!.. Но получается только тонко выдохнуть, чувствуя, как сердце Макса вколачивается мне в щёку, а пальцы крепче вплетаются мне в волосы, словно удерживая рвущийся наружу шторм.

Секундная тишина разбивается ещё даже не испугом, просто уверенным:

— Катюш, дождись меня дома, пожалуйста. Сейчас буду.

— Я уже в дороге.

— Да что случилось-то?! — наконец, взрывается и Рома. — Катя, не говори загадками. Что за приколы? Где ты?

Наверное, с моей стороны это малодушие и трусливая тупость, но я просто физически не могу сообщить ему о ребёнке. Мутит от одной мысли. Вообще, не решу, стоит ли самой называть причину. Обстоятельства ещё можно переиграть, сложнее заткнуть совесть и вытерпеть всеобщее осуждение. Я не хочу причинять ему боль, но ещё больше не хочу никого обворовывать и возвращаться туда, где меня все ненавидят.

— Ты был прав, Рома. Прости, но мы тогда погорячились, — выпаливаю один в один слова, которыми он меня когда-то отваживал.

Потому что слушать его надо было. Надо! Было…

— Эй… Ну, ты чего, Катёнок? В чём именно погорячились? Просто скажи, что стряслось?

— Зайди, пожалуйста, к Веронике. Ей есть что тебе сказать. И наведи порядок в своей жизни. А я подумаю, что делать со своей.

— Вот оно что, — отзывается он серьёзно. — Кать, давай мы сначала между собой утрясём. Где ты? Я волнуюсь.

— У меня всё хорошо. Правда. Я с Максом.

Не дождавшись реакции, завершаю вызов.

Макс с сиплым смехом откидывается на сиденье, закрывает глаза.

— Бойся своих желаний, бляха… Не так я хотел это услышать.

Рома

Женские разборки — это страшный сон любого мужика. Стихийное бедствие ни логике, ни фактам неподвластное, где всё зиждется на эмоциях: и защита, и нападение. Не знаю ни одной женщины, что села бы напротив, спокойно обсудить проблему. Тут либо горькие слёзы, либо упрёки. Либо шантаж, либо игнор. Ну и звон разбитой посуды — как усилитель передачи недовольства.

Моя мать не исключение. С какого аргумента ни зайди, она утопит его в слезах, разотрёт нападками на Катю и этим таки выведет меня на агрессию. Это запросто, имея многолетний опыт игры на слабостях. По итогу каждый останется при своём, только она ещё более озлобленная на Катю, а я не сумевшим ни защитить, ни достучаться.

Мой организм вымотан и требует сна. После Катиного звонка весь день носился по объекту как в жопу ужаленный, срываясь на рабочих за любой косяк. Вот такой беспредел. Ничего, полезно. Держит в тонусе, а то совсем расслабились, пока я под эндорфинами ослабил вожжи.

А Катя молодец. Уехала. Не дождалась.

Так лучше.

На расстоянии мне проще сохранять холодную голову. Макс присмотрит и отвлечёт. Он умеет. Ему ответственность на пользу, хоть такая. А мне сейчас видеть свою девочку — только звереть и косячить. Хватит. Одну медвежью услугу, когда повёлся на сладкие уговоры, я нам уже оказал. Навести порядок в бабьем царстве нужно было сразу.

Проматываю ленту контактов. Алый пояс, намотанный на кулак, впивается в кожу. Много чего хочется сказать Веронике, но рубить лучше всего с головы. И что-то мне подсказывает, генеральный спонсор Катиных психов совсем не она.

Выруливая со двора, вызываю знакомый с детства номер.

— Привет мам, — здороваюсь первым, выдыхая дым в приспущенное окно. — Я тебя люблю. Прости, что редко говорю.

Молчание.

Звонка от меня по-любому ждала, но подача явно сбивает с толку.

— А ты меня любишь, мама? — продолжаю, внезапно расслабившись.

— Рома, ты выпил? — заговаривает она помедлив. — Конечно, люблю. Ты мой сын. Мой первенец. Что за вопросы?

— Нет, мам. Я не пил. Просто пытаюсь понять, что происходит. Я утром проснулся таким счастливым, знаешь. Давно не дышал так жадно, чтоб дыхание перехватывало. — Беру паузу, на глубокую затяжку и выдыхаю вместе с никотином, наверное, самое сокровенное, о чём в иной раз мне бы в голову не пришло сказать: — Потом вечером вернулся домой, а там пусто. Мам, у меня под рёбрами горит от одиночества. Ни злости нет, ни грусти. Тоска — тупая и беспросветная — это всё, что мне оставила Катя. И горло режет оттого, что не могу до неё сейчас докричаться. Вряд ли это то, чего ты хотела добиться, когда натравила на неё Веронику.

— Ромка…

Ромка. И всё. Ожидаемо.

Оно ведь как?

На упрёки срабатывает рефлекс огрызаться. На неудобные вопросы — увиливать. А факты, они беспристрастны, с ними спорить сложно. Не могла Ника случайно ввалиться к нам с Катей сразу на следующий день после матери. Не верю я в такие чудесатые случайности и судя по реакции, не зря.

— Послушай, я тебя никогда не ревновал ни к брату, ни к чужому мужику, которого ты вдруг привела, ни к его дочери. Скажешь, дурак был?

— Рома, ты сейчас гребёшь всё в одну кучу.

Я усмехаюсь незамедлительной атаке. Всего-то стоило задать прямой вопрос.

— Разве? Я никогда не считал тебя своей собственностью. Ты мать, с понимающим большим сердцем. Никто, никогда меня оттуда не вытеснит. Так с чего бы тебе переживать, что Катя мне тебя заменит? Абсурд же. К чему эта ревность?

— Какая ревность, Рома? Она вас с братом как зверей стравила. Против меня настроила! Я забыла, когда тебя последний раз видела, а Макс вообще пропал с концами. Как мне прикажешь к ней относиться…

— Мама, — перебиваю твёрдо. — Не пытайся прожить нашу с братом жизнь за нас. Нам с Максом больше не по десять лет, свои мозги есть. Если отдалились, значит, стало не комфортно конкретно рядом с тобой. И третьих здесь замешано быть не может. Прими Катю как данность, и нас перестанет угнетать конфликт между вами. Всё просто. Подумай над этим. Спокойной ночи.

Завершаю звонок и на драйве прибавляю скорость.

С Вероникой, конечно, придётся сложнее. Мы теперь уже официально чужие люди.

Так я наивно полагаю, поднимаясь в нашу бывшую квартиру. Ника когда хочет, может обескуражить. Сперва тем, что встречает меня не агрессией, а торжествующей улыбкой.

— Возвращение блудного мужа… Мартышев, чем обязана?

Ну хоть убейте меня, не ожидал от неё такой невозмутимости. Должна ведь понимать, зачем пришёл.

— Ты кое-что забыла. — Пока ещё спокойно протягиваю пояс.

— Мог бы не утруждаться. Я в состоянии сама его забрать. Надеюсь, мой визит не стал бы большой проблемой?

Игриво улыбается, накидывая мне пояс на шею. Удерживая края в руках будто вожжи, медленно приближается на расстояние выдоха. Нарочно меня цепляет. И опять жирная отсылка к тому, что точка в наших отношениях мне только померещилась.

— Не поделишься, что за повод для посещений? — сжимаю челюсти, фильтруя мат. Пару часов назад довела до ручки Катю, а держится так, будто лезть в моё личное всё ещё в порядке вещей. — Ты уверяла, что квартиры будет достаточно за потраченные на наш брак «лучшие годы жизни». Я разве остался тебе что-то должен?

— Много чего, дорогой, — мурлычет она, натягивая пояс таким образом, чтобы мне пришлось склониться к её лицу.

— Что тебе надо, Ника? — выдыхаю, чувствуя, что в горле пересохло. Кто-то назвал бы это интуицией, по мне так здравый смысл.

Не нравится мне её улыбка. Мы с Никой не сумели расстаться друзьями.

— Мне нужен ты, твоя фамилия, твоя поддержка, — перечисляет она, кажется, на полном серьёзе, преданно заглядывая мне в глаза. Совсем спятила.

Я тихо охреневаю. Ярость внутри меня волной бьёт по нервам, заставляя резким взмахом руки вырвать пояс из слабых женских пальцев и отшвырнуть его вглубь прихожей к чёртовой матери.

— У тебя это всё было, Ника. Не пригодилось. Какой теперь смысл цепляться за то, что спасать бессмысленно? Я даже не буду спрашивать, что ты напела Кате. Сами разберёмся, просто знай, что обижать её не позволю. Продолжишь вламываться в наш дом — будем говорить иначе.

— Всё-таки вывернула, коза, как ей выгодно. — Возмущению Ники, кажется, нет предела. — Я всего лишь сказала девочке, что брать чужое некрасиво. И всё.

Слёзы на щеках Вероники частые гости. Ника слишком часто их выжимала, когда заканчивались аргументы. Я им давно не верю.

— Даже не продолжай… — цежу сквозь зубы, тяжело дыша. — Берут ключи без спроса. А я сам решаю, куда и к кому податься. Если бы я до трясучки не хотел эту девочку, хрена она бы между нами встала. Вот взять тебя, Ника. Ты многое позволишь мужчине, к которому равнодушна?

— Ром, мне только ты нужен, — внезапно лезет обниматься и добивает надломленным голосом: — Ты нужен нашему малышу.

В шоке отстраняюсь. Смотрю на выпирающий живот. Смотрю в её глаза… и не верю.

Я настолько ошарашен, что в кои-то веки себя не контролирую. И делаю то, чего за годы нашего брака никогда не делал. Включаю хладнокровного мерзавца.

— Ты меня за идиота держишь? — тихо выцеживаю ей в лицо, поражаясь густеющей внутри меня брезгливости. — Ты мне месяц мозг сношала за тот незащищённый раз. Потом ещё два молчала. Зачем? Чтобы обрадовать сейчас, после развода? В общем, докажешь, что он мой — финансово поддержу. Но на этом всё.

— Ты меня сейчас гулящей назвал?! — перебивает Ника, на глазах отбрасывая амплуа страдалицы.

— Почему ты молчала, спрашиваю?

— У нас будет ре-бё-нок, — дробит она по слогам как тупому. — Ты меня вообще слышишь?

— Ребёнку я дам максимальную поддержку и свою фамилию. Но лично ты ни хрена от меня не получишь, — игнорирую попытки бить по совести. — Молчанием ты убила моё доверие и наше будущее. Я имел право знать.

Развернувшись, решительно выхожу за дверь, с отчётливым пониманием, что ноги здесь моей больше не будет. Затянулась эта игра в одни ворота.

Ника выскакивает следом.

— Это всё из-за неё, да?! Из-за подстилки твоей? — переводит она стрелки.

И снова нет ответа на мой вопрос.

Почему ты, мать твою, молчала?..

Я уже у лифта оборачиваюсь, окидывая её неприметный живот тоскливым взглядом. Не могу не связать эту нестыковку с появлением в городе Артура.

— Я думаю, что тебе сейчас надо думать о ребёнке, а не о том, кто и что забыл в моей постели. Список необходимого пришлёшь сообщением. Говорить нам больше не о чем.

— Подонок! Ненавижу тебя, Мартышев!

Это звучит так искренне, что дышится проще.

Намного увереннее остального.

Спускаясь, нахожу в списке контактов старый номер, лаконично подписанный «друг».

— Привет и тебе, Артур. Где встретимся?