37
Денис
Сейчас мы с Пашей и следователем Щёголевым находились в пятой городской больнице, ожидая пока доктор Зеленова отпустит свою пациентку и сможет уделить время нам. Запах хлорки и медикаментов вызывал неприятные ощущения и добавлял нервозности, но с виду и я, и Павел выглядели невозмутимо. Пикантности добавлял ещё тот факт, что кучка беременных и не только девиц с подозрением косилась в нашу сторону. Со стороны регистратуры раздалось приближающееся цоканье каблуков. Подняв голову, я встретился с недоумённым взглядом молодой медсестры, с иронией во взгляде глядевшую на троих мужчин.
— Кхм, — девушка в белом халате остановилась перед нами. Её губы дрогнули в плохо сдерживаемой улыбке. — Мужчины, вы, похоже, отделением ошиблись. Проктолог принимает этажом выше.
Девушки в очереди захихикали. Очумело посмотрев на медсестру, Белецкий заметно покраснел, после чего задрожал всем телом, сдерживая порывы смеха. Щёголев же остался профессионально-непоколебимым.
— Мы к Тамаре Петровне по делу, — он показал удостоверение, и медсестричка тут же отставила в сторону все шуточки.
Мгновенно приняв серьёзное выражение лица, она извинилась и, постучав три раза, заглянула в кабинет Зеленовой.
— Тамара Петровна, можно? — после этих слов она скрылась за белой дверью, на которой была прибита серебристая табличка с надписью: «Зеленова Т.П. Врач-гинеколог».
Паша, наконец, подавив веселье, потёр переносицу, словно утирая слёзы, и глубоко вдохнул.
— Да, блин, во дела! Неплохо она нас осадила.
Я усмехнулся:
— Видел бы ты своё выражение лица. Сначала у тебя был такой вид, будто ты оконфузился на глазах у всех этих девушек, — я кивнул в сторону шепчущихся между собой беременных женщин и с интересом поглядывающих на нас, — а потом побагровел от того, что грозился лопнуть со смеху.
Паша махнул на меня рукой:
— Да иди ты.
— Да, — подал голос Щёголев. — Неудобно получилось. Да и медсестичка вон как перепугалась, поняв, что ляпнула не то. Наверное, новенькая, иначе бы знала, что появление мужчин в гинекологии — дело обычное.
Мы с другом посмотрели на следователя, многозначительно подняв брови.
— Что? Знаете, сколько мужчин ходят на приёмы со своими беременными жёнами?
Паша оглядел отделение, в котором из мужчин были только два доктора, и те за дверьми разных кабинетов, и иронично пожал плечами.
— Н-нет. Не знаем.
— А вы-то сами здесь бывали, Олег Тимофеевич? — спросил я.
Положив чёрную папку на подоконник, Щёголев упёрся бедром об него и сложил руки на груди, поправив прежде свои очки.
— Здесь нет, — сказал он. — А вот в другой больнице приходилось бывать. У меня двое детей, и я старался как можно чаще посещать врача вместе с женой — хотел наблюдать, как развивается мой ребёнок. Не всегда, конечно, получалось. Работа, сами понимаете. И вот, что я вам скажу: я был не единственным мужиком возле кабинета гинеколога. Каждая вторая была в сопровождении мужа. Это нормально. Вместе ребёнка строгали, значит вместе и на приёмы, и на роды. Что ж ей самой отдуваться-то?
— Вы были на родах? — Паша выглядел шокированным.
— Моему старшему сыну двадцать три, в то время даже навестить жену с ребёнком в роддом не пускали, не то что на роды. А вот младшей дочке десять. Тогда уже практиковали партнерские роды, во всю использовали УЗИ для определения пола ребёнка. И да, я был рядом с Галей во время появления на свет Леночки, — с гордостью произнёс Олег Тимофеевич.
— И как? — снова задал вопрос друг, покривившись.
— Тяжело, — ответил Щёголев. — Понимать, что твоей женщине больно, и не иметь возможности помочь — не самое приятное дельце. Но, когда твоего новорождённого ребёнка дают тебе на руки, весь мир переворачивается вверх дном. Видя, через что проходит твоя жена, начинаешь её любить ещё больше, восхищаться её силой; а детей воспринимаешь, как дар Божий. Да и женщине легче, когда муж рядом — это уже со слов моей Галины. Ей-то есть с чем сравнить.
Мы с Пашей переглянулись. С одной стороны, всё он верно говорит, а с другой — это жесть. Не то, чтобы меня пугала перспектива увидеть рождение ребёнка, но вот видеть Крис в болезненных муках — выше моих сил. Кто знает, как я запою в будущем — может, я стану папашей-наседкой, и рьяно буду рваться на каждое УЗИ и буду принимать активное участие в процессе родов, но пока мне трудно представить себя в такой ситуации.
— Ваш товарищ всё правильно говорит, — сказала женщина с животом размером с добрый арбуз. Она неуклюже поднялась со скамьи, поправила подскочившую фиолетовую водолазку, и положила свою карточку и ещё какие-то бумажки на то место, где прежде сидела. — Жаль, мало в мире таких мужчин, — она грустно улыбнулась, и обратилась к нам двоим: — А вы берите пример с друга. Нельзя всё скидывать на жену, особенно ту ответственность, которая априори лежит на вас двоих, — закончив речь, она обернулась к своим соседкам по скамейке, и обратилась уже к ним: — Девочки, посмотрите за вещами? Я сейчас вернусь. Жутко хочется в туалет, — малыш никак не угомонится, словно ламбаду в животе танцует.
Уверен, что связь между туалетом и танцующим ламбаду ребёнком понял только Щёголев, ну и, конечно, женщины в приёмной. Для нас же с Пашей это осталось загадкой. Но, чтоб не выглядеть совсем неосведомлёнными, мы оба решили предусмотрительно промолчать, натянув на лицо вежливые улыбки.
Я же в свою очередь подумал, что эта женщина, которая решила подтвердить слова Щёголева, не выглядела шибко счастливой, и невольно проникся к ней сочувствием, решив, что моя Крис, нося нашего ребёнка, никогда не будет выглядеть такой замученной. Если захочет, чтоб я возился с ней по больницам, — так и будет. Захочет держать меня за руку во время схваток, — пожалуйста. Если начну раздражать, и она скажет мне идти ко всем чертям — пойду. Только не слишком далеко, чтобы она всегда была у меня на виду.
Через какое-то время медсестра, ранее отправлявшая нас с мужиками к проктологу, вышла из кабинета доктора вместе с пациенткой, уведомив нас, что мы можем зайти.
Тамара Петровна Зеленова не создавала впечатление покладистой, добродушной женщины. Скорее наоборот, была своеобразна, горда и норовиста. Уже битый час мы с Пашей упрашивали её свидетельствовать в суде против Кирилла Карпова, а Щёголев засыпал её профессиональными доводами, уговаривая поступить по совести.
В ночь изнасилования именно она дежурила в отделении, и она осматривала Крис, вынося заключение, что акт был насильственным. По сути, эта докторша была одним из главных свидетелей, которые могли помочь засадить гада за решётку. Но вот уже около получаса мы втроём, как болваны, топчемся на одном месте, а она стоит на своём: «Нет, — говорит, — не было такой пациентки, и никакого изнасилования не было».
Я раздражался с каждой минутой всё сильнее, понимая, что доктор Зеленова нам не помощник, а без её заключения — дело будет казаться притянутым за уши. Щёголев продолжал задавать наводящие вопросы, и Зеленова выглядела убедительно в своей лжи, пока не дала осечку в одном из ответов.
— Вы же говорили, Тамара Петровна, что пациентки Белецкой у вас не наблюдалось, — тут же зацепился Щёголев. — Теперь вы говорите, что Белецкая сама спустя пару минут после осмотра призналась в том, что акт был добровольным. Как так получается?
Паша, сцепив зубы, с ледяной сталью во взгляде пялился в окно. Такое несвойственное для него состояние — обычно он умеет сохранять спокойствие, как внутри, так и снаружи. Но он точно знал, где правда, а где враньё, и теперь с немалым усилием сносил тот факт, что эта старая докторша неприятного вида, пытается оправдать свою нечестность. А я с силой сжимал руки в кулаки, чтоб не дать волю гневу, и не превратить этот стерильно-чистый белоснежный кабинет в руины, и не сцепить пальцы вокруг морщинистого горла Зеленовой.
— Нет, вы ошибаетесь, Олег Тимофеевич. Я сказала, что она не была жертвой насилия. Она была несовершеннолетней, насколько я помню, пришла с матерью. Видимо, боялась признаться, что сама разрешила мужчине… Ну вы понимаете меня.
Но Щёголев был непреклонен.
— Боюсь, доктор, вы сказали то, что сказали. А именно, цитирую: «Никакой пациентки Белецкой у меня не было. Покиньте мой кабинет». Так? Можете не отвечать, весь наш разговор записывается на диктофон, и уже на основе того, что вы наговорили, вас можно осудить за дачу ложных показаний и подделку документов. А это приговор от двух до пяти лет, лишение лицензии на врачебную практику, и, что немаловажно в нашем обществе, потеря доброй репутации среди коллег, знакомых и просто людей, которые некогда доверяли вам своё здоровье, — Олег Тимофеевич придержал многозначительную паузу, впиваясь пронзительным взглядом в недовольное лицо Зеленовой.
Её подбородок дрогнул, губы сжались в тонкую нить. Она подалась вперёд, сцепив перед собой руки в замок и, понизив голос, произнесла:
— Знаете, в своей жизни я слышала немало угроз. Вы меня не запугаете.
— Хм, и несколько из них, вероятно, поступило из уст самого Карпова, — допустил следователь. Судя по тому, как Зеленова отвернулась, Олег Тимофеевич попал в точку. — Так что же, Тамара Петровна, вас запугали или дали хорошее вознаграждение за то, что вы помогли насильнику избежать наказания? Угу, — он сделал пометку в папке, — ещё и за то, что взятки берёте, вас притянем к ответственности.
И тут Зеленова, похоже, сдалась.
— Взяток я не беру, Олег Тимофеевич, — отчеканила она.
— Значит, всё-таки, угрозы? — подытожил Щёголев.
Фыркнув, докторша встала со своего кресла, сунула руки в карманы и, обойдя стол кругом, подошла к следователю. Я почти затаил дыхание, ожидая, что же она скажет: снова огрызнётся или признается?
— Вы знаете, Олег Тимофеевич, как сложно найти хорошую работу в сфере медицины в нашей стране? А как сложно её удержать! И быть выброшенной за борт за пять лет до пенсии означает для меня смертный приговор…
— Поэтому вы решили подписать его молоденькой девочке, — парировал тот, тоже встав на ноги. Они смотрели друг другу в глаза, буквально испепеляя призрением.
— О, пожалуйста! — воскликнула она. — Ей было сколько? Шестнадцать? Семнадцать? В таком возрасте любые передряги воспринимаются куда более проще, нежели в нашем.
Такое отношение к людям меня окончательно добило. Как можно быть такой сукой? Ни чести, ни добросовестности, ни самоуважения. Разве, если Кристина была юной, можно спустить всё на тормозах? Это был самый опасный возраст для подобных передряг, даже я это понимаю, не имея ничего общего с медициной. Психика не устойчива и во всю плещет юношеский максимализм. Это было практически убийство. Да, она подписала Крис смертный приговор! И только чудом девушка осталась жива, но покалеченную психику уже полностью не исправить.
— Она пыталась покончить с собой, — сделал я шаг вперёд, искря ненавистью к этой женщине. — Это вы называете «воспринимать передряги проще»?
Щёголев протянул руку, останавливая меня в метре от докторши и спокойно произнёс:
— Денис, или держи себя в руках, или я больше не допущу твоего присутствия на допросах. Ты ведь помнишь уговор?
Я помнил. Поэтому, скрипя сердце, отступил назад и плюхнулся на кушетку. Паша сел рядом, упёршись локтями в колени, склонился вперёд.
— Он её дожмёт, — прошептал друг. — Не кипятись.
Но я не мог не кипятиться. Эта старая зараза сначала пыталась выдать Крис за шлюху, способную оклеветать человека и наврать с три короба, а теперь признавала, что считает её жизнь менее важной, чем свою, менее значимой. Она её обесценивает, признаёт, что чуть не сгубила, а я должен сидеть на этой чёртовой кушетке, с этой… жуткой штукой с подставкой для ног посреди этого чёртового стерильного кабинета, и «не кипятиться».
— То есть, вы признаёте, что Карповы угрожали вам потерей рабочего места, если вы не подделаете лист-заключение?
— Ничего я такого не говорила!
Опять двадцать пять! И как её можно понять, и как можно не придушить?
— Как тогда объясните свои слова по поводу работы, пенсии и всего прочего? — Зеленова молчала. — Если вы боитесь, что Карповы исполнят свои обещания после того, как вы дадите показания в суде, вы напрасно волнуетесь, — сменил тактику Щёголев. — После такого громкого заявления им не видать свободы долго, так что доработаете спокойно три года, заслужите стаж и айда на пенсию, внуков нянчить. Совесть свою заодно очистите.
Шумно выдохнув, Зеленова, хоть и нехотя, но поведала абсолютно всё, что нам требовалось знать. Оригинальный лист-заключение пообещала восстановить через архив в течение нескольких дней, в обмен на то, что ей предоставят защиту, если за ней начнётся слежка, и в суде, если ей выдвинут обвинения за подделку документов.
Наконец-то эта встреча была завершена, а на носу была следующая. Теперь мы направлялись в полицейский участок. Не знаю, как, но Щёголев и его люди разыскали мужчину, который помог той ночью Кристине. К счастью, он оказался более сговорчивым, и охотно согласился нам помочь.
Мы с Пашей пока не подозревали, с кем нам предстоит встретиться, но были безмерно благодарны этому человеку за его самоотверженность.
На общение с докторшей мы потратили несколько часов, включая дорогу от участка и обратно. Время безбожно приближалось к вечеру. Я посмотрел на часы. 15:00. Оставалось надеяться, что общение с человеком, которому я премного обязан, будет продуктивным и быстрым. Через час я должен выезжать, чтобы вовремя забрать Крис с работы. Пока я нервно поглядывал на часы, Паша успел поговорить по телефону с Диной, заверить её который раз, что у него всё в порядке, и чтоб больше ни слова не упоминала при Крис наши совместные дела, после чего вернулся в кабинет. Мы сидели за длинным столом. Щёголев — во главе, мы с Павлом заняли места справа от него. Втроём мы обсуждали некоторые моменты, когда раздался ненавязчивый стук, и дверь открылась. В кабинет неуверенно, судя по звуку шагов за спиной, вошёл человек. Щёголев встал и, поприветствовав, пригласил присесть.
— О, Григорий Иванович! Заходите, мы вас уже ждём.
Одновременно обернувшись к мужчине, чтобы поздороваться, мы так же одновременно и выпали в осадок. Невысокий мужчина пожал руку сначала мне, потом Паше, немного смущённо улыбнувшись.
— Добрый день, парни. Олег Тимофеевич!
— Это… Это вы тогда подобрали Кристину возле дороги? — ошарашенно глядя на будущего отчима спросил Паша.
Мужчина скромно пожал плечами.
— Мир тесен.
— Теперь мы хоть знаем, кого нужно благодарить, — произнёс я, всё ещё пребывая в шоке. Кто бы мог подумать! Григорий Иванович! Будущий муж моей будущей тёщи.
— Я не сделал ничего сверхъестественного. Просто поступил так, как поступил бы любой человек на моём месте, — ответил он.
Я мрачно усмехнулся:
— Не любой.
Судя по вновь открывшимся фактам, далеко не у каждого хватило бы совести поступить правильно.
Допрос начался с типичных вопросов установления личности: фамилия имя отчество, дата рождения, место проживания и место работы. Записав данные, следователь отложил ручку и, устроившись поудобнее в кресле, сказал:
— Должен вас предупредить, гражданин Широков, что наш разговор записывается на диктофон.
— Всё понятно, — кивнул Григорий. — Говорить чистую правду в моих интересах.
— Вы помните, где вы были 11 августа 2017 года примерно в 23:40?
— Да. Я весь день провёл в гостях у брата в соседнем городе, и примерно в это время возвращался домой. Решил поехать по Окружной — так быстрее. Возле лесопосадки увидел в свете фар женскую фигуру. Её шаг был неуверенным, она шатаясь шла вдоль дороги. Грешным делом, я подумал, что женщина подшофе, и остановился, чтобы предложить ей довезти до города. Негоже женщине одной среди ночи по трассе… Но выйдя из машины, увидел перед собой совсем юную девочку. Она была измазана грязью и кровью, как сейчас помню, — произнёс мужчина, хмуро сдвинув брови. — Была не в себе и постоянно плакала. Я начал было спрашивать, что с ней произошло, но она ещё сильнее расплакалась и твердила: «Не трогайте меня».
Я проглотил горечь в горле. Моя девочка… Она была так напугана, униженна, а меня не было рядом с ней. Это всегда будет на моей совести. Всегда. В лепёшку разобьюсь, но сделаю всё, что в моих силах, чтобы тот мерзавец гнил в тюрьме до старости. Честно говоря, я горел желанием его прикончить, но тогда гнить в тюрьме пришлось бы мне, а это значит, что я снова доставил бы Крис беспокойств. Я должен быть рядом с ней. Я обещал, что она будет в безопасности.
— И что вы предприняли? — спросил Щёголев.
— Что тут можно было предпринять, — пожал плечами Григорий Иванович. — Ехать со мной в больницу она отказывалась, даже разговаривать особо не могла — всё какие-то полуфразы выдавала, и судя по её поведению, я предположил, что над девочкой кто-то надругался. Вызвал скорую, полицию. Когда доктора мало-мальски смогли её успокоить, провели её к машине скорой, а я поехал следом за ними, несмотря на то, что полицейские сказали, что моё присутствие было больше необязательным. Я посчитал, что будет правильным сопроводить ребёнка до больницы, пока не приедут родственники.
— Кто был дежурным врачом, который принял её, помните?
— Да, но смутно. Женщина в годах. Зелен-ская… Зелен-цова. Как-то так.
— Зеленова, — в подтверждение кивнул Щёголев.
— Именно!
— Скажите ещё вот что, вас вызывали хоть раз для дачи показаний, Григорий Иванович?
— Нет. Я общался с полицией только в ту ночь, на трассе. Рассказал всё, что видел. Патрульные, приехавшие на вызов, сказали, что в скором времени полиция свяжется со мной, но этого не произошло.
— Понятно. Последний вопрос. Гражданин Широков, вы готовы повторить свои слова в суде? — спросил следователь.
Григорий Иванович посмотрел на нас с Пашей, а потом вернул взгляд Щёголеву.
— Я был готов это сделать ещё два года назад.
— Что ж, прекрасно, — следователь встал из-за стола и, налив из кувшина стакан воды, мигом его осушил. — Теперь нужно приложить все силы и разыскать сводную сестру Карпова. Если окажется, что наши предположения по поводу отношений Алины и Карпова правдивы, это будет означать, что в суде ему не поздоровится.