Глава 17

– Я хочу поехать с тобой.

Не оборачиваясь, застегнул первые пуговицы рубашки, а она соскочила с постели в прозрачном пеньюаре и, оказавшись перед ним, растрепанная, еще не остывшая после сна, пахнущая их адским сексом ночью, сама застегнула еще одну пуговицу.

– Возьми меня с собой.

Бредовая просьба. Если бы его попросила любая другая женщина, он бы оттолкнул ее от себя, как надоедливое насекомое.

– Тебе там не место.

– Почему?

Не смотрит ей в глаза. Так проще отказывать. Последнее время это стало невыносимым наваждением. Ощущение, что он не может сказать ей «нет». Особенно если она смотрит на него вот так. Снизу вверх, заглядывая ему в глаза, чуть приоткрыв свой розовый рот, привстав на носочки, чтобы хоть немного до него дотянуться.

– Потому что я так сказал.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

Раньше я не каталась на лошадях. Разве что на пони в детстве. Эти благородные и невероятно красивые животные испугали своим видом, своей статью и красотой. Слуги вывели их из конюшни, и я забыла, как дышать, от невероятного великолепия этих коней. Ничего более прекрасного я в своей жизни не видела, особенно так близко.

– Его зовут Шейх. – Ахмад взял под уздцы жеребца. – Его родители чемпионы мира Эрайса и Рин. Он достался мне вместе со своей сестрой в подарок от шейха Эль Камина.

– А…ее как зовут?

Я посмотрела на красивую тонконогую молодую кобылу с длинной белой гривой, которая дико сочеталась с черным окрасом. Ее ноздри трепетали, а глаза огромные и глубокие, прикрытые длинными ресницами, были настолько чарующими своей человечностью, что у меня мурашки пробежали по коже.

– У нее нет имени. Она ждала свою хозяйку. Назови ее ты.

Это было неожиданно настолько, что я замерла, глядя на прекрасное животное невероятной красоты, а потом на эмира, который гладил по черной гриве жеребца, перебирая пальцами тонкие, волнистые волосы. Почему-то от вида его ласкающих пальцев внутри что-то дернулось. Было удивительно видеть, как они гладят… а не бьют или причиняют боль. Где-то мелькнуло, что ко мне он так не прикасался и…Нет! Я бы не хотела! Нет, нет, нет! Нет! Я его ненавижу! Он чудовище! Чудовище, от которого я должна бежать!

– Я хочу…хочу, чтобы ты дал ей имя.

Быстрый взгляд на меня, чуть прищурившись, словно с недоверием.

– Я не умею давать красивые имена…Например, тебя я назвал Проклятием.

– Аллаена…звучит красиво. И совсем не напоминает проклятие.

Засмеялся и похлопал лошадь по шее.

– Назови ее ты. Она долго ждала, пока появится ее настоящая хозяйка. Это мой первый подарок тебе, Аллаена.

– ЛУна. Я назову ее ЛУна. У нее такие красивые бездонные глаза с длинными ресницами. Они как человеческие, в них столько света и добра.

На лбу у лошади красовалось круглое белое пятнышко, как луна на фоне черного неба. Мои пальцы прошлись по морде, по шее, погладили лоб лошади. Взгляд эмира следил за моими руками.

– ЛУна…Ей подходит.

Эмир посадил меня в седло сам после моих безуспешных попыток. Вначале мы ехали молча по дороге, усыпанной гравием, между пальмами и фонтанами.

– Почему…почему девочки ослепли?

Спросила я, не рассчитывая, что он ответит. Он и не отвечал. Ехал рядом, глядя куда-то вдаль за горизонт. Мне отчетливо виден его профиль на фоне синего неба, красивые темные волосы и ровный нос. С этой стороны его лицо не обезображено и… я не могу не признать, что эмир невероятно красив.

– Они такими родились.

Вдруг ответил он, и я вздрогнула от неожиданности.

– Их мать пыталась их вытравить и умертвить.

– Почему?

– Ненавидела меня так же, как и ты. – криво ухмыльнулся, – Я привык, это самое искреннее чувство, которое люди ко мне испытывают.

Он сказал это без капли сожаления, даже с некоей бравадой. Как будто наслаждался осознанием того, что будит в людях лишь такие эмоции.

– Куда мы едем?

– Обедать на природе.

Это могло бы звучать романтично, если бы сказал кто-то другой, а не этот человек с жутким взглядом и скорбной складкой рта.

Он наклонился и потрепал коня по гриве. В вороте его рубашки показалась золотая цепочка с кольцом. Оно блеснуло на солнце и привлекло мое внимание. Потому что показалось мне очень маленьким, чтобы принадлежать эмиру.

И я вдруг подумала о том, что…если мне и удастся бежать, то из всего, что у меня есть в этом доме – лошадь. Ни копейки, ничего.

Всю дорогу я почему-то смотрела на это кольцо. Оно привлекало меня своим красивым камнем и блеском. Когда мы подъехали к небольшой поляне, на которой было расстелено покрывало и расставлены приборы и блюда с самыми разными яствами и фруктами, эмир снял меня с лошади, потом мы уселись в траву на подстилки, слуги отошли куда-то в заросли так, что казалось, что теперь мы здесь одни. Было жарко, и Ахмад расстегнул рубашку еще на несколько пуговиц.

– Куда ты смотришь? На это кольцо?

– Оно принадлежало твоей жене?

– Нет. Оно принадлежало бабке моей прабабки. И передавалось женщинам нашей семьи по наследству. Так как женщин не осталось, то теперь оно стало моим.

– Можно посмотреть?

Хмыкнул и пожал плечами. Наверное, именно эта просьба показалась ему самой естественной от женщины. Снял через голову цепочку и протянул кольцо мне. Вблизи оно оказалось еще красивее. Толстое, покрытое по всему периметру мелкими камнями и увенчанное одним большим камнем, оплетенным словно ветками розового куста с шипами.

– Это бриллианты, самые чистые, какие только могут существовать.

– Бриллианты… – тихо повторила я, представляя себе, сколько денег может стоить это кольцо, если его продать.

– Нравится?

Я не ответила, рассматривая перстень, и невольно надела его на свой безымянный палец – оно пришлось мне впору. Тут же испугавшись, я его сняла.

– Нравится. Как глаза заблестели. Хочешь перстень, Аллаена?

Вопрос был неожиданным, и я поперхнулась виноградным соком.

– Скажи, ты его хочешь?

Кивнула, чувствуя, как пересохло в горле.

– Ты можешь его заслужить. Заработать. Если выполнишь то, что я захочу.

– А чего ты хочешь?

Его глаза мрачно сверкнули, и я пожалела о своем вопросе, потому что в нем притаилась бездна ада.

– Трахни себя этим кольцом, Аллаена. Здесь, посреди этого стола. Я хочу, чтобы ты на него кончила, и тогда я отдам его тебе.

Вся краска прилила к моему лицу, ничего более пошлого, более мерзкопохотливого и извращенного я еще не слышала никогда в своей жизни.

– Этот перстень будет прекрасно смотреться на твоем клиторе…Ну так как? Развлечешь меня? Или забудь об этом.

Тяжело дыша, смотреть на кольцо, на цепочку, на выпирающий камень, на блеск тяжелого золота. Когда я продам его, за эти деньги можно будет…можно будет бежать далеко, так далеко, что никто и никогда меня не найдет. Мне нужно это кольцо, и ради него я… я взберусь к черту на рога.

– Я…я сделаю это…только пусть слуги уйдут.

– Их давно здесь нет. Мы одни. Я хочу, чтобы ты разделась, села вот здесь среди винограда и персиков и принялась ласкать себя этим кольцом. Кончишь – он твой. Не сможешь – значит забудь о перстне. Давай. Развлеки меня.

Проклятый больной психопат извращенец…Как же адски я его ненавижу.

Самида стояла у огня и смотрела, как в камине потрескивают дрова. Она знала, что племянник уехал с этой славянской дрянью. Знала, что он попрал все законы и правила этого дома, знала, что потеряла над ним власть. Это был конец ее правления этим домом и конец многих благ…извращенных, особых, тайных благ, которые Самида хранила в жесточайшем секрете.

С появлением этой суки. Аллаены. Лучше имени и не придумаешь. Она просто делает из Ахмада совсем другого человека. Каким-то образом настраивает его. Как там говорят, ночная кукушка всегда перекукует дневную. Неужели Сам…Ахмад повелся на красивые синие глаза, на белое тело? Красивая тварь приворожила его, притянула к себе, завлекла. Нужно избавляться от нее. Нужно сделать все, чтоб этой ведьмы больше не было в их доме…

Что там с той шлюхой, к которой он всегда ходил. Она что, перестала его удовлетворять. Зря, что ли, Самида платила ей такие деньги. Зря, что ли, зашивала ее, чтобы ее мальчик всегда имел узенькую дырочку.

Вчера она была у нее. У мерзкой, еще одной славянки. Она даже не хочет запоминать ее противное имя. Оно само по себе грязь. Падшие женщины, забывшие свое истинное предназначение. Забывшие, что любить нужно одного мужчину, а свое чрево либо открыть только одному, либо никогда и никому.

– Как там тебя… я за что плачу?

Шлюха поклонилась, опустила глаза, ярко накрашенные черным.

– Он давно не приходил, госпожа.

– Почему? Ты плохо ублажаешь моего льва? Ты не стараешься, чтоб ему было хорошо?

– Вы… вы сами знаете, как я стараюсь. Вы же все видите….

Ударила по щеке, так, что кольцо порезало губу, и русская заплакала, падая на колени. Знает. Да, она знает о пристрастии своей госпожи, о ее греховной тайне.

– За что? Я же всегда, как вы говорите. Я для него все… Я только с ним. Никого больше не принимаю. Жду неделями, а потом позволяю все. На моем теле шрамы. И снаружи, и внутри. Госпожа…

– Если больше не придет, отдам тебя в бордель. Пусть трахают сотни мужиков в день. Бедуинам продам!

– Пощадите…это не моя вина. Прошу.

Развернулась и вышла. Вся дрожит от ярости и разочарования.

Для нее Ахмад – это больше чем племянник и сын. Ахмад – повторение его отца, ее любимого, обожаемого брата Ибрагима…Ибрагим.

От одной мысли о нем заболело в груди и стало больно дышать. Ибрагим. Ее любимый, ее родной Ибрагим. Сколько лет она его любила, сколько лет хранила себя только для него одного.

Самида всегда любила его больше, чем…чем брата, чем друга. С самого детства смотрела на него и чувствовала, как все сводит в груди.

Тот первый раз…когда только началось. В тот первый раз ей было тринадцать. Она бегала вместе с братом к горной реке, там они брызгались водой, ловили рыбу острогой и дурачились. Оба намокли до нитки… и она сняла с себя всю одежду. И он снял. Они только смотрели. Долго. Потом, когда одежда высохла на солнце, молча ушли домой. Больше Ибрагим с ней не играл и к реке не ходил.

А потом…потом они начали ссориться. По каждому поводу и без повода. Словно Ибрагим ее ненавидел. В такие моменты она плакала, она рвала на себе волосы.

Второй раз был, когда Ибрагима должны были женить. Узнала о женитьбе и сбежала из дома. Хотела утопиться. Брат достал ее из реки…

Они пробыли там почти до самого утра. Снова голые. Оба. Никто никого не трогал. Только смотрели. Но этого было достаточно. Они оба знали, КАК друг на друга смотрят.

Свадьба стала для Самиды концом света. Ее выдали за мужчину старше на пятнадцать лет. В ночь перед свадьбой она пришла к брату и…увела его туда к реке.

– Если не станешь первым, убью себя. Вспорю себе горло…. Не будет кого-то кроме тебя, Ибрагим.

И он ее взял. Там у реки, на песке. Потом она лежала на нем, и они молчали. До самого утра. Это был первый и последний раз.

А в первую брачную ночь…жених умер, сверху на Самиде. Он задохнулся. Так сказал врач. Такое заключение было написано патологоанатомом. Самида помнила, каким багровым было лицо ее мужа, когда она затянула на его шее шелковый шнурок и силой стянула. Он рухнул на нее, так и не засунув свой стручок.

Самида стала вдовой, а через три месяца поняла, что ждет ребенка.

О том, чей он, знали только она и Ибрагим.

– Убери его…

Рычал брат и сверкал своими адскими черными глазами.

– Нет! Он мой! Это все, что у меня от тебя есть! Никто не узнает!

– Нельзя!

– Не тебе решать!

– Мне и только мне! Это! Не! Родится!

И…он ударил ее в живот кулаком. Потом бил ногами. Ребенок, и правда, не родился. И никто уже никогда не родится. Зато жена Ибрагима рожала одного за одним. Сука. Как же Самида ее ненавидела.

А потом родился младший – Ахмад. Она увидела его, когда ему исполнилось три года. Увидела и поняла, что он – точная копия своего отца. Но ее отослали подальше от семьи. Скрыли от глаз. Называли больной на голову. Она жила отдельно. Черная вдова, не вышедшая больше замуж ни за кого.

Ибрагим погиб. Это стало для нее адским ударом. Практически невыносимым. Самида чуть не сошла с ума. Она рвала на себе волосы и сожгла их, оставшись почти лысой. А потом…потом к ней привезли Ахмада.

Он рос… и вместе с ним росла ее больная любовь к нему.

Если Ибрагим ее ненавидел, то она станет любить Ахмада.

Первый раз был тогда, когда ему исполнилось восемнадцать….и он имел женщину. Они занимались сексом, а она смотрела в маленькую дырку в стене. Смотрела и сжимала свою промежность рукой, терла средним пальцем ноющий узел, который впервые так сильно пульсировал, что ей казалось, ее разорвет…пока не накрыло и не сотрясло все тело оргазмом. Первым в ее жизни. Тогда она узнала и его тайну. Что он не может, как все…Может только, когда больно. Или ему…или той, кого он имеет. ЕЕ Ахмаду не должно быть больно. Никогда.

И начала сама искать ему женщин. Тех, что удовлетворят и его, и…ее. Потому что единственным сладостным развлечением стало – смотреть. Смотреть и дергать себя за клитор. Сосать свои пальцы, просовывать их в трусы и быстро тереть набухший узел, давить двумя пальцами, пока ее племянник драл очередную шлюху.

А потом он привез эту…последнюю. Самида научила ее всему. Их секс был и ее сексом.

Пока не появилась ТВАРЬ, Проклятая. И… все закончилось. Ахмад перестал ходить к Окси.

Повернулась к огню, бросила в него дрова, почти касаясь языков пламени. Потом позвала к себе слугу.

– Я хочу…чтобы шлюха исчезла навеки. Отвези ее к Хамри. Продай по дешевке в самый грязный бордель. Хочу, чтоб ее трахали с утра до вечера, пока она не сдохнет, захлебнувшись спермой.

– Слушаю, госпожа.

Поклонился и поцеловал ее руку, не касаясь кожи.

Нужно найти Ахмаду другую и заставить забыть свою суку жену. Этим она и займется. Пора избавляться от помехи.