Глава 21

И, нет, он не боялся, что кошка поранит Эрдэнэ…. он испугался, что она убьет его лебедя… испугался настолько, что был готов пристрелить свою любимую и верную девочку. Но Лебедь не дала…

Шагнул решительно в залу, и Ангаахай резко замерла, обернувшись к нему. Момент, когда он окаменел, считывая эмоции на ее лице, ожидая привычную ненависть, ужас, неприязнь… но вместо них она вдруг улыбнулась и пошла к нему навстречу, а потом вскинула свои руки-крылья и обняла его за шею, уткнулась лбом ему в подбородок, привстав на носочки.

– Как долго тебя не было, – и склонив голову ему на плечо тихо добавила, – я скучала.

Растерянно сомкнул одну ладонь на ее талии, а второй накрыл золотистую голову и закатил глаза от удовольствия. Он тоже скучал. Да… именно так это называется. Он по ней скучал. Она перестала быть никем….

У. Соболева. «Невеста для Хана»

Я жил во мраке. В обжигающем вечном холоде. И никогда не представлял себе, что могу попасть под лучи света. Сама мысль об этом была мне чужда. Так как я привык быть ничтожным уродом. Я стирал малейшие проявления радости. Я не надевал никакого другого цвета кроме черного, и смеяться и веселиться при мне было запрещено. В моем доме не отмечали праздники, не пекли торты.

В моем доме было так же темно, как и перед глазами моих слепых дочерей. Им не нужен свет, и мне он не нужен. Я могу жить в полном мраке, как и они.

И вдруг…вдруг появилась ОНА. А я привык к темноте, привык, что ничто не мешает мне ходить на ощупь в моем мраке. И мне физически неуютно. Первое время меня просто до ярости слепил ее свет, и хотелось его выключить, погасить, отправить ее в темноту. Я словно отмахивался, закрывался, корчился, чтобы не подпустить к себе смертоносные лучи ее нежности. И ощущаешь, что наконец-то можешь дышать. Один вздох, другой, третий. И эти вздохи дарит тебе она. И я пытаюсь смотреть на свет и не жмуриться, не корчиться от боли. А потом начинать чувствовать ее тепло. Оно согревает и обжигает так, как не хочется верить, что кто-то или что-то может тебя, убогого, согревать. Но страх, что этот свет вырежет тебе глаза, постепенно отступает, и ты оглядываешься вокруг, замечая, что есть не только черные краски, что мир не окрашен в черное и серое. В нем есть оттенки, есть яркие до боли цвета, и это не только кроваво-красный. А есть и голубой…цвета небесной синевы, как ее глаза. И моя обожжённая шкура слазит, обнажая нежное мясо. Она говорит мне то, чего никто и никогда не говорил, она показывает мне краски, которых я никогда не видел, и постепенно я начинаю понимать, что больше не хочу во тьму, что мне нравятся цвета и оттенки, что я вдруг начинаю жить. Как будто вылез из склепа. Жалкое отродье, страшное настолько, что при взгляде на тебя у людей перекашивается лицо, а у женщин вырывается дикий крик.

И вдруг есть кто-то, кто не боится твоей уродливой личины, кто-то, кто касается ее пальцами, кто-то, кто способен поцеловать тебя в ответ и простонать твое имя.

Я впервые услышал «Ахмад» женским голосом. Я запрещал своим любовницам и шлюхам называть себя по имени. Слишком много чести марать его своими грязными ртами.

Я – извечное зло, погрязшее в мечтах о мести, вдруг поверил, что добро существует и заключено в теле этой хрупкой девочки с пшеничными волосами и очень нежной кожей. Настолько нежной, что, когда она прикасается ко мне, по моему телу бегут мурашки.

Я не представлял себе удовольствия без боли и грязи, без мрака и разврата, без отвратительного болота похоти и извращений.

Мне всегда было мало впечатлений. Мало одной дырки, мало криков и стонов. Мне нужна была обоюдная боль…и я не знал ничего иного. Если член вставал, то это всегда причиняло страдания, и на пути к оргазму я сам чуть ли не орал от боли…До того раза пока не взял ее впервые, пока не испытал возбуждение не от извращенных картинок, а просто от вида женской белой груди с нежными персиковыми сосками, когда впервые кончил не под вопли агонии, а под спазмы оргазма.

И никогда раньше мне не нужно было их наслаждение. Боль – да, страх, крики, слезы, но не удовольствие. Искаженное в муках лицо, судорожно сжимающееся влагалище или сфинктер, раздолбанная моим членом глотка, которую сводят рвотные спазмы…но они со мной на голодный желудок, потому что знают, что я трахну даже их пищевод.

А с ней не так. С ней хочется, чтоб ласкала, чтоб водила своим язычком, трогала руками, сосала своими пухлыми губами, и от одной мысли об этом яйцо поджимается и сводит судорогой пах. Ее оргазм как симбиоз всего, что я к ней испытывал, как подарок мне. Я ощутил себя одаренным, меня накрыло такой мощной волной возбуждения и удовольствия, что спазмы ее влагалища от оргазма оказались сильнее спазмов боли. Это была феерия, это был самый раздирающий экстаз в моей жизни, и я ошалел от того фейерверка, что взорвался в моем теле.

И я вдруг поверил, что у меня может быть по-другому, что все эти оттенки цветов, все эти вспышки радуги могу всегда быть со мной, что тьма отступила… Даже моя ненависть начала растворяться в этой радужной дымке. И мне вдруг кажется, что это благословение свыше, какой-то чистый подарок лично оттуда. Сверху. Когда-то я отказался в НЕГО верить. После смерти моей матери и братьев, после того, что сделали со мной люди, я больше не испытывал веры. Только ненависть, ярость и жажду мести. Я с ней вырос. Я с ней сплелся настолько, что не допускал и мысли о высших силах. Я считал, что ОН от меня отрекся. Настолько отрекся, что даже наказал моих ни в чем не повинных девочек.

Я больше не молился и не открывал Коран.

И вдруг…вдруг мне показалось, что Аллаена…что она не проклятие, а дар, что мне она послана свыше. Как тот самый свет, который ищет слепец, шагая на ощупь по раскаленным углям Ада.

Как же сильно оказывается я хотел увидеть хотя бы лучик, хотя бы проблеск. Что так жадно схватился за этот свет и больше никогда и ни за что не хотел его отдавать. Никому. Я мог бы за него убить.

Когда узнал, что ее не бывает дома по нескольку часов, вышел из себя. Ревность ослепила меня, ревность заставила меня буквально сочиться изнутри серной кислотой. Бросился к ней в комнату, и возле двери мне послышалось, что она с кем-то говорит.

– С кем ты здесь разговаривала?

– Я читала вслух.

– Читала?

– Да. Чтобы слышать свой язык, я читаю вслух.

– Куда ты уезжала вчера днем? М? Я знаю, что последнее время ты отсутствуешь по нескольку часов в день! Только не лги мне, или я сверну тебе шею!

– Я учусь. Азиза нашла для меня учителя по языку…Теперь я могу сказать тебе, что у тебя невероятно красивые глаза, и я хочу увидеть твою улыбку, Ахмад.

Она сказала это с ужасным акцентом на моем языке, но мне показалось, что эти слова прозвучали как песня. Я шагнул к ней, схватил одной рукой за горло, какое-то время смотрел в небесные глаза, а потом жадно впился в ее губы. Мне захотелось сожрать с них свое имя и почувствовать, какое оно на вкус.

Вот оно пиршество, вот они яркие брызги, взрывающиеся в голове и в грудине.

И меня впервые в жизни шатает от…счастья? Я вдруг понял, что обнимаю ее, трогаю светлые волосы и улыбаюсь, потому что она хотела увидеть мою улыбку.

– Скажи что-то еще.

– У тебя толстый волосы, и мне нравится их прикоснуться.

– Еще.

– Ты…высокий и сильный, как растение.

– Как дуб.

– Да.

Она тоже улыбается, и меня ведет от ее улыбки.

А утром…утром я просыпаюсь от ощущения, что я горю. ОТ проклятого понимания, что я весь пропитался вонью. Что здесь в этой комнате воняет трупами, гнилью и смертью. ЕЕ И ЕГО СМЕРТЬЮ. Потому что первое, что я услышал, это голос Лами.

– Они сбежали! Твой проклятый сын и твоя жена! Они сбежали! Они любовники!

***

Они ее ищут. Сотня человек, если не больше. Полиция, подставные лица, охранники в супермаркетах, наблюдатели за камерами, муниципальные работники. Все ищут. И я знаю, что должны найти. Иначе и быть не может. Найдут и приведут ко мне. Я слишком много им плачу, чтобы они не подняли из-под земли даже того мертвеца, который сдох тысячу лет назад. Деньги правят миром. Пусть кто-то наивно думает иначе и говорит, что много за них не купишь. Ложь – за деньги можно купить почти все. Абсолютно. А то, что на самом деле дорого, не имеет к ним никакого отношения.

Но я еще не готов принять…все внутри меня противится принятию того, что я узнал. Как и доверие к Лами. Но я уже чувствую запах гнили у стола с накрытым на нем пиршеством…тот самый рай постепенно превращается в ад. Вот они блюда с вкуснейшими яствами, и внутри, среди самих блюд копошатся змеи. Их множество. Их бессчётное количество, и они все высовывают языки и готовы ужалить, сожрать, напитать вас ядом боли и отчаянной ревности. А ведь я испытывал веру, я надеялся, что все может быть иначе. Я позволил этой надежде влезть в мое сердце. Но вокруг меня, увы, не рай. Это все та же привычная тьма, все тот же холодный сумрак. И кто-то раскатисто смеется в этой черной бездне. И ты знаешь, кто это. Как же не узнать свой собственный голос. Вот он твой собственный ад, в котором ждет тебя твой самый страшный палач, который всегда говорил тебе: «Ты – жалкий урод, ты никому не нужен. Ты настолько омерзителен, что ни одна женщина без содрогания не посмотрит на тебя, не коснется тебя, не захочет тебя бесплатно. Приготовь большие деньги, чтобы платить за удовольствие для твоего омерзительного, обгорелого отростка».

И вечная боль. Всегда и везде. Внутри и снаружи. Я сросся с ней, я привык к ней. Боль от ожогов, боль во всем теле, кошмары, бессонница, галлюцинации, страхи и панические атаки. Набор всех атрибутов сумасшедшего. И никаких врачей. Зачем? К ним ходят те, кто хотят избавиться от боли. Я же со своей породнился. И без нее ощущал себя непривычно…Я любил быть зверем. Всегда и со всеми.

И только одна смогла снять с тебя звериную шкуру, только одна заставила тебя чувствовать, ощущать, вдыхать аромат радости, счастья, любви.

Но вот он – монстр, ведет плечами, хрустит костями и выпрямляется, вот он – замерзающий, коченеющий зомби с дырками вместо глаз и с дырой вместо сердца. Он вернулся. Он смеется над тобой жалким, как склизкий червяк. Ты ведь не послушал его, ты вышел на свет, вылез с риском снова сгореть и получил по заслугам. На, жри. Ощущай, как дымится твоя кожа, как вздуваются вены. Никакой нежности, Ахмад. Никакой сладости для тебя. Только горечь и боль, только страдания и смерть. Вот чего ты достоин. Давай, впускай монстра и дай ему волю. Пусть жрет всех вокруг себя, пусти его по следу. Пусть найдет ее и уничтожит, пусть причинит ей столько же страданий, сколько она сейчас причинила тебе.

Я был счастлив в своей жизни очень мало. Только в детстве. И то я смутно его помнил. Когда нечто чудовищное перечеркивает твою жизнь на до и после, тяжело вспоминать о радости и о счастье, тяжело вспоминать нежные руки матери, когда помнишь их окровавленными, сломанными, вывернутыми неестественно в стороны. Ее лицо с улыбкой, если в последний раз ты видел его все в кровоподтёках с заплывшими глазами и разорванным ртом.

А потом вдруг впервые ощутить вот этот проблеск и желание улыбнуться. Впервые посмотреть на жизнь и не почувствовать запах смерти. Это еще не счастье. Но это слабая вера в то, что…может быть. Вдруг. Когда-нибудь. Я и Аллаена. Черт…Аллаена. Мое персональное проклятие, такое нежное, светлое, невесомое. Я смотрел на нее и… и понимал, что я все же живой, что человек может начать улыбаться, что в этой жизни еще осталось место празднику.

Она мне снилась по ночам. По-другому. Без ненависти. Как будто мы обычные люди. Как будто мы муж и жена, и мы вместе счастливы. Я иду с ней по супермаркету, мы покупаем фрукты, или мы вместе в кинотеатре, или я ем вместе с ней мороженное, и с нами мои дочки, и они называют ее мама.

Я просыпаюсь, ожидаю, что тьма поглотит меня… а ее нет. Мне не темно. Потому что там, за стенкой есть ОНА.

Куда они могли поехать? Если на границе не было, если в самолет не садились. Куда? Черт их раздери?

Рамиль…сукин ты сын, змея, пригретая в моем доме, куда ты увез мою женщину? И вдруг полосует словно по нервам осознанием. Они не уехали. Они не были на границе. Они здесь! Он повез ее в наш отель. В один из наших отелей.

Выскочил из комнаты, в машину, сам за руль. За долгие годы, что меня возил водитель. Бешено вдавил педаль газа и сорвался с места.

Несся на адской скорости. Плевать на все. Перед глазами пелена, и ладони зудят, впиваясь в руль. Влетел в холл, растолкал людей, на ресепшене впился в глотку администратору.

– Где Рамиль?

– Номер двести восемьдесят три.

– Ключи!

– Вот!

Тыкает мне в руки карточку, и я, толкая его в сторону, лечу к лифту. Хаотично в кнопки, второй этаж. По коридору, к номеру. Дверь ногой нараспашку и…они на полу. Она кричит, сдавленно, глухо, дергается под ним, ее пальцы буквально разрывают его рубашку, и я с диким осатанением хватаю Рамиля за плечо и за волосы и швыряю в сторону. Мгновения, чтобы понять – это не любовная схватка. Ее лицо залито слезами, на щеке кровоподтек.

– Папааааа! – орет Рамиль, – Это она! Это все она! Она подговорила меня! Она… она!

Иду на него. Удар кулаком в живот. Потом хриплю ему в ухо.

– Ты сделаешь это сам!

Пистолет ему в пальцы.

– Сейчас ты сделаешь это сам, пока не опозорился, и я не казнил тебя прилюдно.

– Нееет! – рыдает и падает на колени, – Не надо…прошу! Это она!

ОНА отползает в сторону и вся трясется, сжимая порванное платье на груди. Всхлипывает, задыхается.

– Сам, или это сделаю я!

Рамиль знает негласные законы нашей семьи – тот, кто принес позор, смывает его собственной кровью. Уходит сам по доброй воле, и тогда его хоронят со всеми почестями. Либо…либо это казнь при всех, и забвение навсегда. Прах в сточной канаве, и ни одного упоминания имени в летописи семьи.

– Сам…

Хрипит и берет из моих рук пистолет. А потом вдруг резко направляет на НЕЕ и нажимает на курок…