Глава 7

Я чувствовала себя пешкой в его игре. У меня было такое ощущение, что это кратковременная роль, после которой будет феерическое окончание спектакля без хэппи-энда для меня. Но с момента, как я положила нож на стол и надела великолепный дорогой наряд, стоимость которого имела шестизначное число на бирке, прошло целое столетие… И я постоянно думала о словах Зимбаги. Но не в том ракурсе, как она хотела… Я думала о том, что легче бежать от прирученного зверя, чем от обозленного и натасканного. Пока одевалась, Хан сидел в кресле и оценивающе смотрел на наряды, которые надевала на меня Зимбага. Коротко и отрицательно. Каждое из платьев было вышвырнуто на пол. Пока он не кивнул и не встал с совершенно равнодушным видом, и не покинул комнату, а меня расчесали, наложили легкий макияж и наконец-то позволили посмотреть на себя в зеркало. Я испытала шок.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

В тот вечер я вернулся домой почти ночью. Специально торчал допоздна в офисе, чтоб заморить себя до такой степени, чтобы на нее сил не осталось. Чтобы не прийти к ней, чтобы….да, чтобы не разорвать ее снова и снова.

Я в дом вошел совершенно бесшумно. Тысячи тренировок в Японии не прошли бесследно. После того, как я год не мог спать по ночам и корчился от фантомных болей и ужаса, друг отца Хаким отправил меня в Японию, в один из монастырей. Усмирять дух и плоть, усмирять боль в сердце и в душе, усмиряя боль в теле. Искусство ведения боя, техника самурая. Я изучал его несколько лет и каждый год ездил к своему наставнику и учителю брать новые уроки и практиковаться в опыте.

Под моими ногами не скрипит пол, мои движения почти всегда совершенно бесшумны. Моя чуткая охрана не всегда замечает мое появление. Я знаю, как они называют меня между собой – Шабах (Призрак). Мне насрать. Пока они кланяются в мои ноги, целуют мою руку и подставляют свои спины, защищая меня, пусть называют, как хотят.

Я услышал ее голос…сразу. Несмотря на то, что она говорила шепотом, и я не мог разобрать ее слов, все равно услыхал. Направился туда и..обомлел. Они были там. Она и мой сын. Стояли у стены, и она вешалась к нему на шею. Она обнимала его и тянулась к его губам, умоляя, а его руки впились в ее талию. Ярость была адской, выжигающей все, как серная кислота. Просто смерть была бы слишком ничтожной для них, слишком простой. Эти руки, эти проклятые губы на теле моей…моей сучки. Только моей. Мой сын только что посягнул на мою собственность, посмел коснуться, посмел трогать губами, посмел вообще смотреть на нее без хиджаба. Ревность настолько мощная охватила все мое существо. Я не испытывал ничего подобного никогда в жизни. Ничего настолько ослепительно болезненно черного.

Я убью его!

– Это не я…папа, не я. Это она. Она пришла ко мне! Она просила меня бежать с ней! Клянусь, это не я!

– Рамиль… – тянет к нему руки…она тянет к нему руки!

Молниеносно отшвырнул девку в сторону, а сына впечатал в стену. Это были безжалостные удары. Я не рассчитывал силу, я не контролировал себя и был настолько взбешен, что казалось, я могу убить его несколько раз подряд.

Меня оттащили мои люди, схватили под руки и просто оттащили от окровавленного Рамиля.

– Убью….! Унесите и убирайтесь вон! Вон пошли!

Ревел и смотрел на него сквозь красную пелену. Меня просто раздирало на части. Он сейчас не был моим сыном…Точнее, нет…не так, он был моим сыном, сыном, который посмел тронуть святое – тронуть МОЕ!

Его унесли под руки по коридору, а я обернулся к НЕЙ. К этой шалаве, которая цеплялась за его шею, которая льнула к нему своими губами, трогала его этими пальцами…Пальцами, которыми НИКОГДА не прикоснулась ко мне. Эта ярость и ненависть выжигала мне внутренности.

Вжалась в стену, закрыла лицо руками и трясется, как осиновый лист. Сука. Боится. Так боится, что кажется – ее проклятое, заколдованное тело подбрасывает на месте.

Накажу… я ее так накажу, что она навсегда запомнит, кто такая и чьей она вещью является. Я смотрел на нее и трясся сам, меня выворачивало от одного понимания, что именно они себе позволили, и как я должен ее наказать…Если бы увидел кто-то еще, я был бы вынужден закопать эту сучку по шею в землю и забросать камнями. И ее, и своего сына.

Схватил за волосы и потащил в комнату, пнул дверь ногой и втолкнул туда изо всех сил.

– Ты что делаешь? Ты какого хрена трогала другого мужика? Или это способ покончить с собой, а? Дрянь! Ты взгляда поднять не имеешь права! Взгляда!

– Он…он был со мной до вас…он был моим женихом. Он, а не вы. Вы разлучили нас. Вы стали между нами, вы…

– Заткнись! – и наотмашь ударил по щеке так, что она пошатнулась и тут же закрыла лицо руками. – Только я решаю, на ком женится мой сын, только я даю согласие на брак. Я! Поняла? Я здесь царь, и сам Аллах говорит моими устами!

– Тогда почему ваш отец не благословлял наш брак?

– Почему?

Схватил ее за шкирку и поднял вверх на вытянутой руке.

– Потому что его убили. Потому что ему отрезали голову и вспороли живот, как свинье на вашей бойне. Так же, как и моей матери…сестрам…

С каждым словом моя ярость, мое презрение и ненависть к ней и ко всему, что с ней связано, становились все более обжигающими. ЕГО дочь…дочь того, кто оставил меня сиротой. Снова причиняет мне боль…его плоть и кровь.

Сдавил пятерней ее горло, выдергивая ремень из штанов. Внутри меня разливался мрак, мне хотелось сделать ей больно. Так больно, как было сейчас больно мне от ее…ее прикосновений к нему!

То, как ее руки нежно касались его лица, то, как губы искали его губы…шептали, ласкали словами.

Разорвать тварь, выкорчевать из ее головы даже мысли о ком-то другом, заставить бояться до такой степени, чтоб ее тело тряслось от ужаса. Эта сука принадлежит только мне. Только моя. Только для меня будут распахиваться ее ноги, только для меня открываться этот рот, и только ко мне прикасаться эти руки.

Схватил одной пятерней за запястья, а другой со всей силы ударил ремнем по локтям, по предплечью. Вскрикнула, дергаясь всем телом, а я бил еще и еще. На коже вздувались красные полосы, мне казалось, они вздуваются и внутри моего тела, где-то под моими ребрами. Но я все равно бил. По рукам, по пальцам, задевая свои, а потом наотмашь тыльной стороной ладони по губам, разбивая их в кровь.

– Никогда больше! Ни к кому! Никого! Посмеешь еще раз…отрежу пальцы, вырву язык! Раздеру на куски! Поняла?

Кивает и плачет, в ужасе глядя на мое оскаленное лицо. По ее подбородку стекает кровь, и меня пьянит вид этой крови. Рванул к себе и жадно впился в разбитые губы своими губами. Жадно. Впервые за долгие годы я целовал женщину, я впивался в чей-то рот, и от наслаждения меня пронизало острейшим кайфом, мой язык обезумел, вылизывая ранки и вбиваясь ей в небо, толкаясь в ее язык.

Я мог бы избить ее до полусмерти или до смерти, но не хотел…мне нравилась ее кожа, мне нравился ее запах, я сходил с ума от ее лица. Отшвырнул ремень и схватил ее за руки, притягивая к себе, вдавливая в свое тело. Пальцы сжимают локти, и я отрываюсь от ее рта, чтобы перевести взгляд на исполосованные руки. Сам не знаю почему, но я вдруг прижался к этим шрамам губами. К одному, к другому, к ее пальцам, ладоням.

– Еще раз…еще раз доведешь меня, и я… я просто изувечу тебя, убью, поняла?

– Убейте… сейчас…

Прошептала и попыталась вырваться, но я уже не мог остановиться. Ее тело слишком манило, она пахла слезами и безумно болезненным наслаждением, она могла утолить мою боль, она единственная могла заставить меня забыть…какой я урод. Потому что оргазм с ней был самым острым и ослепительным.

– Сначала ты должна мне надоесть…ты так вкусно плачешь, Аллаена…очень вкусно.

И я слизал ее слезы, притягивая девушку к себе, раздирая на ней платье.

Молчит, отворачивается, даже не хочет на меня смотреть, и мне от этого больнее. Я схватил ее за шею и набросился на ее губы. Никогда не целовал… а ее захотелось. Целовать так, чтоб у самого немел язык и разбивались губы. Подхватил за талию, занес в какую-то комнату. Опрокинул на стол на спину, продолжая целовать. Яростно, жестоко. В комнате никого нет, попробовал бы кто-то войти, изничтожил бы, выдрал бы им глаза.

Я слишком долго терпел, слишком долго подавлял адское желание ее взять. Все эти дни боролся сам с собой. Запрещал себе, сковывал себя по рукам и ногам. Но после этого момента, когда она позволила себе тронуть другого…все цепи были сорваны, и зверь вырвался наружу. И дикая ревность сводила меня с ума, граничила с безумием. Жажда обладания, жажда всей ее сущности, души, сердца, мяса, костей заставляли меня трястись от испепеляющей ревности.

Как же она дрожит, как вся сжимается, прячется, закрывается руками, когда я сдираю с нее одежду, срываю лифчик, трусы, все к дьяволу, чтобы видеть ее голое тело.

Противится, как всегда, плачет и бесит меня этим еще больше. С ним не плакала. К нему льнула всем телом. Грязная и лицемерная сука.

Выгнулась, нечаянно касаясь моей груди своей упругой грудью, и весь разум покинул меня окончательно. Я больше не могу терпеть, я хочу…хочу ее трогать. Вот эту грудь, которую она прячет под ладонями. Я отвел ее руки в стороны насильно, завел за голову и сдавил запястья пятерней, а сам смотрю на приподнятые полушария, на мягкие соски. Они маленькие, розовые, очень нежные, и я наклоняюсь к ним, чтобы втянуть один из них в рот вместе с ареолой. Жадно всосать так, чтоб кончик вытянулся на моем языке, стал тверже, сжался. Подул на него и втянул в рот еще сильнее, пальцы прошлись по ее ребрам, животу и скользнули между ног, грубо раздвинул ее колени. Один раз, потом сильнее другой. Сводит снова вместе, и тогда я придавил одно ее колено своим к столешнице, пробираясь выше, забираясь на стол вместе с ней.

Тронул пальцами складки плоти, указательным между ними, отыскивая твердый узелок клитора. Потер вкруговую и ощутил, как она напряглась еще сильнее. Намочил палец у себя во рту и снова обвел ее клитор вкруговую, потер снизу, по бокам, отыскивая, где наиболее чувствительно. Я растирал, едва касаясь, потягивая губами отвердевший сосок и чувствуя, как твердеет и набухает узелок под моим пальцем…скользнул ниже к дырочке и триумфально зарычал – там стало мокро. Впервые. Погладил у самого входа влагалища и снова вернулся к клитору, теперь захватывая его двумя пальцами и быстро ударяя языком по соску. Она вся превратилась в натянутую струну. Дрожащую и замершую, будто вот-вот порвется.

– Не надо…пожалуйста.

Плачет и просит, а я ощущаю, как трепещет ее плоть, как она пытается свести колени, как сжимается, как вырывается, но я ласкаю ее все сильнее, растираю быстрее, ритмичнее. Я хочу, чтобы она кончила. Я хочу увидеть ее оргазм. Впервые в жизни хочу увидеть женский оргазм, ощутить его под пальцами. Замер, впитывая выражение ее лица, эти заплаканные глаза, искусанный рот. Что ты могла знать с этим юнцом…что он мог дать тебе, Аллаена? Он никогда не даст тебе то…что дам я. Боль и наслаждение… я умею его давать всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Я заставлю тебя орать от оргазмов и плакать от боли. Я хочу полностью владеть твоим телом. Я буду им полностью владеть.

Стиснул указательным и большим пальцами самый кончик клитора, и она забилась подо мной, задергалась, выгнулась, зарыдала. Подтянул за бедра к себе и со всей силы вонзился членом в сочное, мокрое лоно. С таким адским возбуждением я столкнулся впервые, едва ее сочащаяся и судорожно сжимающаяся плоть обхватила мой набухший член, я разорвался от бешеного оргазма. Стремительного и ослепительного, как само безумие. Сперма вылетала быстрыми, сильными струями внутри нее, и я толкался глубоко и яростно, завывая от удовольствия.

Я хочу быть в ее мыслях, я хочу владеть ее телом, я хочу…чтобы она забыла о ком-то другом навсегда. Повернул ее к себе, всматриваясь в заплаканное лицо.

– Раздень меня, Аллаена.

– Оставьте меня в покое…вы ведь уже все получили. Хватит.

– Я решаю, когда хватит. Сейчас я хочу еще.

На ее бледном лице выражение мучительного страдания, и мне хочется ударить ее за это. Стереть эту брезгливую ненависть… а внутри пылает пожар, заставить ненавидеть и бояться еще больше. Разрушить, раздавить.

– Не надо…прошу.

– Ты – моя жена. Я буду трахать тебя, сколько захочу и когда захочу…тебе же понравилось сегодня.

– НЕТ! – крикнула мне в лицо, и я опрокинул ее обратно на стол.

– Да! Ты кончила!

– И нет ничего ужаснее этого…Зачем я вам? Боже… зачем вы так жутко мне мстите? Что я вам сделала?

– Ты? Ты родилась…вот что ты сделала.

Зарычал ей в лицо и приподнял за волосы.

– Я сказал, раздень меня!

Я хотел от нее действий, хотел, чтоб она хоть что-то делала, а не лежала подо мной стонущим от презрения и боли бревном. Хотел иллюзию…и она мне ее даст!

– Потом поцелуешь меня в губы. Так, как будто тебе это нравится.

Отрицательно качает головой, и я хватаю ее за волосы с адской силой.

– Не заставляй меня применять силу и быть грубым с тобой, не зли меня, Аллаена. Давай расстегивай рубашку. Вот так. Сделай мне массаж. У меня болят мышцы…разотри мне спину.

Эти тонкие и нежные пальцы расстегивали на мне рубашку, и я видел на ее лице пугливое удивление моим новым шрамам. Да, сучка, твой отец искалечил мне и тело, и душу. И ты слишком легко расплачиваешься за его грехи.

Мое тело замирало от легких прикосновений ее рук, я растекался от дикого удовольствия. У нее горячие и нежные ладони. Она мнет мою кожу, и меня выворачивает от желания, чтобы прикасалась еще и еще.

– Целуй…я хочу твои губы.

Никогда не хотел…Ни разу в своей жизни. А сейчас захотел. Мне нужны были ее сладкие губы. На моем теле. Но вместо касания рта ощутил прикосновение лезвия к самому боку.

– Или отпусти меня, или я зарежу тебя!