Глава 15

Что ты делаешь, Инна? Что? Почему ты здесь, шагаешь по шуршащему глубокому ковру из многоцветных листьев, а не сидишь в уносящем далеко-далеко поезде еще? Какие к чертям грибы и шашлыки с баней, когда нам с дочерью о спасении жизни думать надо. Какой смех беспричинный и невесомость в душе и теле, когда должно озираться каждую минуту в ожидании опасности, что может давить на плечи подобно каменному обвалу. Может давить, но не давит. Не размазывает паникой по земле, не висит гирями на ногах, не отравляет сознание, стирая глупые расслабленные улыбки.

– Лебедушка моя… – снова шепчет мне в и без того пылающее ухо Илья, и я вдыхаю глубоко, до боли в ребрах его аромат вперемешку с густым богатым духом окружающего леса, и в голове плывет и кружится. – Смотрю на тебя и удержаться не могу… Дурманишь, мозгов лишаешь… как мальчишка я снова…

Ежусь от дразнящей все нервные окончания щекотки, что порождают легчайшие касания его губ. Кусаю собственные и так пылающие, и зацелованные украдкой, наслаждаясь его вкусом и отзвуками подаренных ощущений.

Никто, конечно же, не стал слушать мои возражения против грибной охоты, да я и не слишком настаивала. Очень уж моя бедолага Нюська выглядела радостной от этой перспективы – пойти за грибами, за которыми ни разу в жизни еще не ходила. В этот момент она словно позабыла обо всех невзгодах и только и слушала с открытым ртом «рассказы бывалого» в исполнении Сереги. Я не могла представить как смогла бы оторвать ее сейчас от этого и сказать, что нужно уезжать немедленно. Нет, дочка у меня золото, и скажи я ей, что дело в нашей безопасности – и она бы все поняла. Вот только бы это ее опять зашвырнуло в пространство страха и тревоги, из которого нас увез Горинов. А разве и ей, и мне нужно туда? Нет, ни за что! Но ведь и проявлять такое легкомыслие, позволяя себе просто наслаждаться моментом небывалого счастья, разве не безответственно с моей стороны?

– Тшшш! – Илья сцапал меня за талию и увлек к огромному дереву, втерев своим мощным телом в него спиной и запрокинул мою голову, снова топя в жадных поцелуях. – Молодежь вперед убежала… Дай мне губы свои … Не могу терпеть… Пьяный-пьяный и так ведь и еще хочу упиться…

И я хочу, мой ты мужчина-греза! Обхватила шею его, встречая напор свирепый его рта, изогнулась, вжимаясь сильнее и ловя тяжелый трепет мужского желания, которым его тело буквально фонтанировало, сливаясь с моим собственным, едва ли меньшим. Терлась об Илью самым центром своей женской нужды, бесстыдно обхватив его ногой, чтобы открыться полностью. Между нами только несколько слоев ткани, но горячо так, словно и нет ничего. Его ствол настолько твердый, что каждое скольжение, усиленное натиранием швов ткани – боль сладчайшая. Тяжелая головка, чью пульсацию я ощущаю словно обнаженной кожей, вдавливается в мой живот у пупка, а я захлебываюсь стонами от острейшего еще воспоминания: каково это – переживать ее вторжение.

Где-то совсем рядом смеются и переговариваются дети и Антон с Лизой, нас могут застать за этим по сути сексом насухую, а остановиться ни у меня, ни у Горинова сил нет. Мы целуемся словно влюбленные малолетки всю дорогу. То краткими касаниями горящий губ, стоит только всем от нас отвернуться. То так безумно, порочно, без капли стыда, по сути трахая друг друга, поотстав посильнее.

– Мама! Мам! Смотри, какой я гриб нашла! – прорезает наш кокон сумасшествия ликующий крик Нюськи, и Илья отпускает меня, отступая медленно и дыша так же надрывно, как и я. Глядя неотрывно, голодно, как хищник, вынужденный выпустить свою добычу, но не собирающийся отступать по-настоящему.

– Илюша… – прошептала умоляюще. – С ума же сойдем так… Я прям живьем горю…

– А я-то… – он запрокинул голову и рассмеялся – низко, рокочуще, торжествующе и так радостно, что у меня сердце сжалось. – Это же кайф какой, Инуш! Я уже не помнил и каково это – вот так гореть и одурманенным ходить. Разве плохо это, лебедушка?

Ответить я не успела, дочь добежала до нас, держа в вытянутой руке огромный гриб. Рыжая здоровенная шляпка и рябая толстенная ножка и сияющее личико добытчицы, выглядывающее из-под этого великолепия.

– Вот это трофей! – сипло выдавил Горинов. – Да мы с него одного жаренки на всю компанию сварганим!

– Серега сказал, что он хороший, даже без червяков! – похвасталась дочь, но всмотрелась в мое лицо и насторожилась. – Мама, тебе плохо? Ты заболела?

Я представила какой она меня сейчас видит – красной, со лбом и висками в испарине, дышашую как после пробежки, и устыдилась еще сильнее, хотя куда уже.

– Нет, дочь. Просто вы такие быстрые, я за вами не поспеваю.

– И грибов вы не нашли еще, – глянула Нюська на брошенную у дерева нашу с Ильей корзину. Доча-доча, боюсь, мы и не найдем их, даже если они под ноги бросаться будут. – Ну ничего, мы и сами с Лизой и Антоном наберем много-много. А вы можете вообще посидеть и отдохнуть. Вон, смотри – какое дерево большое валяется, пойдем я тебя усажу, мам.

И, схватив меня за руку, Нюська потащила к поваленному стволу.

– Спасибо, заботушка ты моя! – погладила я благодарно пушистую макушку и вытащила из ее волос застрявшую веточку. – Посидим, конечно, мы же с дядей Ильей уже не такие резвые и юные, как вы с Серегой.

Нюська вдруг посерьезнела, как-то странно оглянулась на не спешащего к нам и нарочно повернувшегося спиной Илью и зашептала мне на ухо, усадив на ствол.

– Ма, дядя Илья, конечно, не такой красивый, как Антоха, но может ты возьмешь его замуж?

– О…эммм… – опешила я. – Что?

– Ну, у него же нет жены, а у тебя теперь нет мужа. Вам же можно, значит, жениться? Дядя Илья сильный, у него дом и собаки, нас тут Танька злая не найдет ни за что. А если найдет – дядя Илья ей ка-а-ак даст поджопника!

– Нюся, ну что за словечки! – возмутилась я все так же шепотом. – Это ты от Сергея что ли подхватила?

Дочь поджала упрямо губешки, явно мне показывая, что сдавать нового друга не намерена, но через полминуты не выдержала и продолжила агитацию.

– Ма, ну пожалуйста, давай вы поженитесь, и мы тут жить останемся! – плюхнув на листья свой гриб, она обхватила ладошками мои щеки и зашептала: – Ну хоть пока я вырасту и на Сереге поженюсь. Он сказал тоже таким, как дядя Илья, вырастет, только без бороды и шрамов. И кролики у него есть! Аж тридцать шесть штук!

– Кролики – это, конечно, серьезный аргумент, дочь, но сам Серега хоть в курсе твоих планов на него?

– Ха! А куда он денется! Лиза сказала мне, что я красивая буду сильно. А красивых все любят и жениться на них хотят, вон как папа на тебе.

Эх, дочуня, пример ты привела не самый удачный, если жестче не сказать.

– О чем шушукаетесь, девочки? – спросил подошедший ближе Горинов.

– Маа-а! Пожалуйста! – Нюська сделала мне жалобные глазки, потом хитро стрельнула ими на Илью и унеслась обратно к компании грибников.

– Та-а-ак! И что это тут такое? – изумленно поднял мужчина густые брови.

– Нюське нравится Серега. И она не хочет уезжать, – честно призналась я.

– Хм… это потому, что она замечательная и очень умненькая девочка. А как насчет тебя, Ин?

Я вскинула голову, встречаясь с его взглядом – опять насыщенно голодным, жарким, и резко вдохнула, выставляя – в попытке защититься от его сокрушительного воздействия на меня – руку.

– Не подходи ближе, умоляю, Илюша! – взмолилась я. – Я себя каким-то бензином, пыхающим чуть что рядом с тобой, ощущаю.

Но Горинов не пожалел. Переплел свои пальцы со своими, опустился на колени напротив, оказавшись лицом к лицу, закинул мою руку себе на шею, заставляя снова обнять, а значит – сдаться мгновенно и безоговорочно перед необходимостью прижаться к нему ближе некуда, и прошептал мне в губы, перемежая это касаниями ими и щекоткой от своей бороды:

– А я хочу, чтобы ты горела… Со мной… Я горю и ты … Хорошо ведь это, Ин… Хорошо – сил нет никаких как… Тебе ведь тоже хорошо, я же чую… Оставайся со мной, лебедушка моя… Оставайся со мной… Вот в этом огне чтобы вместе… Я ведь вдруг живу опять, Ин… Оставайся…

– Илюш… А как же все это…

– Все разрулим, решим, Инуш… – перебил он меня, делая легчайшие поцелуи все более долгими и глубокими, безнадежно топя в себе и разум мой жаром растопляя, что то масло. – Вообще не думай ни о чем плохом…

– Ты меня не знаешь…

Зачем ты дразнишь меня самым желанным в этой жизни, Горинов? Зачем искушаешь тем, от чего нет моих сил отказаться?

– Я тебя хочу, – возразил Илья, запрокидывая мне голову и целуя в шею. – А узнать – узнаю. Дай нам только время на это. Оставайся, Ин… Оставайся…

Хочет… А я… люблю? Так ли это? Можно ли любить того, кого по сути не знаешь? Может, тоже хочу? Хочу себе. Как узнать это точно?

Илья прав. Только время это и покажет. И что? Решусь остаться? Даже зная, что опасно, и понимая, что мы оба уже взрослые люди, и далеко не всегда из влечения, даже самого сильного, вырастает что-то большее?

Решусь! Потому как оторваться от Горинова пока он сам вот так держит крепко, обнимает, целует прямиком в мою душу ему распахнутую, у меня сил нет.

– Кхм… – прочистил предупреждающе горло незаметно из-за нашего угара подошедший Антон. – Илья Иваныч! Дети сейчас тут будут. А тебе наверняка нужна минутка на поостыть.

– Я сегодня ночью тебя в баню утащу! – шепнул мне на ухо Илья, прежде чем разомкнуть объятия и подняться. – С живой с тебя не слезу. Всю сожру!

А вот мне быстро подняться после его обещания-угрозы не светило. В сторону свидетеля нашего безумия смотреть не могла, ведь глаза наверняка шальным огнем горят, а внутри все вообще мелкими волнами-спазмами идет, предвкушением горит-течет. Божечки, я хочу скорее эту ночь и баню! А все остальное провались пропадом!