Глава 17

Поняв, что Горинов потащил меня обратно в баню, я тихо рассмеялась, шепнув ему, что мы же вроде мытые уже.

– Значит, пачкаться будем и снова отмываться, – поддержал мое неожиданное бесшабашное веселье Илья, толкнув мощным плечом дверь и сверкнув зубами в улыбке, в которой я тут же утонула.

– Илюша-а-а…! – выдохнула счастливо, обвивая его шею сильнее и удержав в себе огромным усилием так и рвущееся «мой».

Я с ним на все согласна и где угодно готова. Пусть бы даже просто к стене прислонил, едва за порог вышли, я бы приняла всего без остатка и сразу. Ни холода бы не чувствовала, ни неудобства и жесткости опоры, ни стыда. Он меня за день пока гуляли так завел-измучал, что возня на кухне по возвращению не способна была такое остудить. Жар этот будто откатился-притаился, а только снова рядом, да еще парой бокалов вина последние тормоза смыло, он и рванул во мне, загудел столбом испепеляющего белого пламени.

И ему не стали помехой вопросы Лизы и Антона. Они все про то, что по большей части миновало, а шанс еще в страсть мою больную окунуться вот она – сидит за столом напротив, глазами – омутами для меня погибельными на меня сверкает. Мне ни от молодых друзей его, ни от самого Ильи, тем более, скрывать нечего. Моя жизнь такая, какая есть, в ней ничего не случилось такого, чего стыдиться стоило бы. Да и мнение этих чужих мне людей не имеет никакого значения, и не им я по сути отвечала. Мне нужно было до Горинова все донести, сказать то, о чем он сам пока не спросил или вовсе может решил не спрашивать. А безразлично ему или просто ранить расспросами не хочет – на это тоже сейчас плевать. Ничего не важно, когда мы снова вот так – кожа к коже и дыхание из него в меня и обратно.

– Вот так, лебедушка… становись, – пробормотал Илья, ставя меня ногами на лавку в предбаннике словно ребенка, и тут же потянул с бедер всю одежду ниже пояса. Едва обнажилась кожа, он сгорбился и прижался к моему животу лицом, целуя жадно и бесстыдно прямо в лобок, одновременно стиснув почти до боли обе ягодицы, не позволяя отшатнуться.

– А-а-ах! – взвизгнула я, шокированная такой откровенной лаской сходу.

Его мощный выдох омыл меня там, где уже было горячо и мокро, вызвав такой интенсивный отклик внутренних мышц, что я бы рухнула лицом вперед, если бы не оперлась о его плечи.

– Колется эта зараза, да? – он вскинул голову и проскреб пальцами по своей бороде. – Сбрить ее к хренам?

– Только если сам хочешь.

Я тебя одного с самого начала вижу, я любого беру.

– Тебя я хочу, Инка. Хочу так, что зверею просто. Больно если сделаю – бей, кричи… Не соображаю ведь… – бормоча это, он поднял мою ногу, содрал с нее все и снова прижался лицом еще ниже, задышав шумно, порождая этим все новые тягучие спазмы в центре моей женственности. – Пахнешь сладко уже как, Инка…

– Илюшенька… – прямо-таки заныла я, обхватывая его лицо и потянув к себе. – Не спеши, прошу…

– Ладно-ладно… – легко подчинился он, выпрямляясь и сразу скользнув руками теперь и под верх моей одежды. – Не сердись на меня, Инуш, говорю ведь – я как больной весь от тебя становлюсь, – широкие ладони накрыли-захватили мои груди. Мозоли на них, жестко дразня, царапнули соски даже сквозь кружево. Вскрикнула от импульса наслаждения, а Илья поймал мой вскрик губами и влил его обратно в коротком, но жгучем поцелуе, пустив хаотично метаться разжигающими еще сильнее протуберанцами по моему кровотоку. – А как не заболеть тобой, нежная моя… Ты ведь вся как из сладости и ласки создана…

Отвечая ему, я обвила его шею, целуя в ответ отчаянно, каждый раз до опустошения в легких и звона в голове, до того, что если не вдохнуть в следующий миг – все, смерть от удушья. И, оторвавшись, хапала алчно снова его же, аромат возбужденной испарины, вкус пряный неповторимый, ощущение обжигающей кожи, колкость и щекотку бороды, шепот его, уносящий мое здравомыслие в сто крат быстрее алкоголя. Дергала сама на нем одежду, требуя убрать с моей дороги, послушно задирала руки, позволяя раздевать себя, бросалась на его обнажившуюся кожу оголодавшей до смерти хищницей, целуя все, что попадалось на пути: лоб его, веки, щеки заросшие, пальцы, ладони, мое лицо ласкающие, плечи могучие, грудь широченную, поросшую редкими щекотными волосками. Ухом прижималась, ловя грохот его сердца или же собственного бешеного пульса – не разобрать, ведь бьются в унисон. На колени на лавке встала, шаря слепо загребущими руками по мужскому торсу, скользя на спину и ягодицы жесткие, еще прикрытые ненужной сейчас тканью. Присев на пятки, терлась упоенно лицом, облизывала напрягшийся до каменной твердости живот, открытым ртом вжималась, наверняка раня зубами, упивалась его дурманящим запахом, дико желая еще больше его, всего его. Не помня себя от полыхающего внутри жара, бестолково принялась дергать вниз его штаны, стремясь освободить себе дорогу. Он сейчас мой, и я умру, если снова упущу возможность самой истрогать-исцеловать его всего. И первой нашей ночью, и прошлой я была лишь глиной, которую он измесил, излепил своими руками-губами, не оставив на мне запретных мест, и теперь моя очередь настала.

– Инуш-Инуш… – захрипел Горинов, ловя мое лицо в ладони и запрокидывая вверх, навстречу новому поцелую, – Девочка моя жадная… что же ты живьем сжигаешь меня…

– Хочу! – потребовала я, уже ощущая себя как в лихорадке, продолжая наощупь сражаться с его ширинкой.

– Не обязательно это, лебедушка… – пробормотал Илья мне в губы. – Я и так уже твердый как сроду не был…

– Хочу! – упрямо повторила и сама не соображая уже отчего упорствую.

Мне ведь его в себе хочется до тягучих судорог в лоне. Но и знать всего-всего, как никого до него, тоже необходимо так, будто не жить без этого.

Проклятые штаны наконец поддались, и я разом спихнула их с его бедер, вместе с трикотажем, и Горинов резко выпрямился, шумно выдохнув. Упругая плоть вырвалась из плена, влажно блеснув в тусклом освещении предбанника. От одного вида ее волна острого удовольствия рванула по мне снизу вверх, и бедра напряглись, сжимаясь, в бесполезной попытке справиться с ощущениями. Я практически упала лицом вперед, попадая горящими губами прямо в мощное основание над часто пульсирующей толстой веной, а по моему лбу скользнула мокрая головка. Я вдохнула, наполняя легкие и мозг густым ароматом вожделеющего меня, до предела заведенного мужчины, и пропала окончательно. Снова терлась, целовала, облизывала, постанывая и чуть не отключаясь от каждой капли острого и соленого вкуса, от скользкой влаги, которой становилось все больше, и на моем лице и на языке, от тех диких в своей откровенности звуков, что издавал Горинов. Он как будто все пытался выразить словами свои ощущения, что и без этого лились в меня прямым потоком, как если бы мы стали сообщающимися сосудами, но слова вязли и размывались стонами, становясь просто нечленораздельной музыкой нашего кайфа, под аккомпанемент тяжелых ударов его кулака в стену надо мной.

– Ин…Инуш…стоп! – Илья отшатнулся и согнулся на несколько секунд, как от сильно боли, дыша надрывно, а я застонала обделенная и, не в силах остановиться, потянулась безостановочно оглаживать его плечи и короткий ежик волос, слизывая его вкус со своих распухших губ. – Сожжешь ведь в пепел, лебедушка. Ничего не оставишь.

А и не оставлю! Никому! Соскользнула на пол прямо на нашу сброшенную одежду и, встав на четвереньки, прогнулась покорной и готовой кошкой. И оглянуться на успела, как ощутила Илью сзади. Прижался бедрами, скользнув тяжелой плотью по губам моего естества, нырнул ладонями под меня, подхватывая груди и потянул на себя, заставляя выпрямиться, откинуться на его грудь.

– Направь, Инуш, боюсь больно сделать… – прошептал Горинов, опуская меня на свои бедра и входя, направляемый моими пальцами. Медленно, но без остановок и пощады, заполняя настолько невыносимо интенсивно, что я не сдержала крика в тот момент, когда наши тела окончательно соприкоснулись.

– Хорошо? Все хорошо? – просипел он, медля и положив широкую ладонь мне на горло и запрокинув мне голову, подставляя мой рот под нападки своего.

– Да-а-а! – выдохнула я, пораженная первой волной безумного удовольствия, от которого все сократилось внутри, спуская с цепи и страсть Ильи.

Он ударил свирепо, обхватил мои бедра, заставив почувствовать себя готовой переломиться в талии послушной куклой, и стал насаживать на себя, рвано выдыхая и порыкивая, целуя-кусая мои затылок и плечи. Меня мотало и кружило, превращая в безвольный и бескостный сосуд полный чистого наслаждения, отрывало от реальности безнадежно, оставляя лишь единственную связь с ней – таранящую меня твердую мужскую плоть и удерживающие надежно сильные руки. Я могла взлетать, умирать, тонуть, но не пощады, ни освобождения не было. Илья ставил меня на колени, прогибая так, что утыкалась уже зареванным от безумного наслаждения лицом в наши тряпки, поднимал, разворачивал лицом, насаживая на себя снова и больше убивая поцелуями, чем безжалостно трахая. Опрокидывал на спину, распластывая под собою, заставлял обвить его поясницу ногами и толкался так глубоко и при этом задевая нечто такое неимоверно чувствительное, что я, уже вроде в конец изможденная, опять начинала биться под ним и цепляться, выгибаясь одержимо навстречу в погоне за новым, казалось бы уже невозможным, витком эйфории. То, что мой ненасытный Горинов угомонился, я осознала, вынырнув из почти беспамятства, распластанная поверх него, тяжело дышащего, мокрого от пота и прочих жидкостей, как и сама.

– Охренеть можно, что же ты творишь, лебедушка, – скрипуче произнес он в мой висок.

– Я творю? – рассмеялась бы, да сил на это не осталось. – Это ты меня чуть не до сме…

Договорить не успела. Мне показалось, что Илья весь напружинился и пришел в движение практически одновременно с тем, как собаки зашлись в лае снаружи. По крайней мере, на ноги он меня поставил уже через долю секунды. И теперь сквозь лай стало слышно, что по металлу ворот громко колотят.

– Одевайся живо, – скомандовал Илья, хватая свои штаны с полу. – Как оденешься – свет тут сразу гаси и бегом в дом. Нюську хватай и через заднюю дверь в огород и к соседям через калитку.

– Илья… – испуганно вскрикнула, но он остановил меня взмахом ладони и, как был – босой и обнаженный по пояс, бесшумно выскользнул из бани.