Эпилог

– Молодежь, вы поаккуратнее там в лесу и к обеду возвращайтесь! – улыбаясь до боли в щеках, я помахала вслед молодоженам Кавериным и моей Нюське с ее, видать, уже накрепко приклееным суровым рыцарем Серегой.

– Постараемся! – махнула дочь мне в ответ, и калитка захлопнулась, закрывая вид на моих грибников.

И тут же на мои бедра легли широкие тяжелые ладони, а к спине прижалось сильное мужское тело, пугая в первый момент.

– Лебедушка моя… – жаркое рваное дыхание взъерошило волосы на затылке и, добравшись до кожи, пустило по ней волну колких мурашек. – Иннушка, сладость ты моя… Горю весь, как пацан прямо… Думал и не дождусь, пока уйдут… Порвет нафиг…

– Илюша, ты с ума сошел? – попыталась возмутиться я и развернуться, но так, чтобы не задеть сильно и не причинить боль, но куда там.

Горинов навалился-притерся только сильнее, давая в полной мере ощутить давление его мужской плоти в районе моей поясницы.

– Сошел-сошел, девочка моя… – проворчал он, целуя в висок. – Оголодал по тебе потому что… Сил нет моих больше смотреть только и терпеть, Иннуш… Не видишь ничего разве? Ты рядом пройдешь только… ароматом твоим меня окатит, и слепну прямо… Хочу-хочу так, что аж душит и сводит… кое-где…

От его рваного дыхания и слов у меня самой в животе все сладкими узлами мигом скрутило. Сколько раз сама себя ловила на том, что готова залезть на него без всякого стыда, и приходилось и под душ холодный вставать и тыкать себе бессовестной в то, что он ведь ранен был тяжело и еще не восстановился. Похотливой самкой себя ругала и старалась поменьше близко торчать, по дому работой загружать себя, хотя будь моя воля – я бы от моего Ильи и на шаг бы не отходила.

Руки Горинова скользили по телу неостановимо, торопясь то обхватить и сжать грудь, то обласкать шею, вынуждая повернуть голову для поцелуя, то с жадным трепетом проходились с легким давлением по животу, заканчивая путь между моих ног.

– Инка-а-а! Горячая тут какая… – выдохнул мужчина протяжно.

– Илюш, ну тебе еще поберечься надо же… – сделала я последнюю попытку остановить наше общее падение в безумие. – Вдруг навредим…

Уже три недели, как его выписали после ранения, и мы с Громовым привезли его домой. Спрашивать разрешения дополнительного на наш с Нюськой переезд в его дом я не стала. Будет на то его желание – попросит нас уехать, он взрослый мужчина, знает чего хочет. А сама я от него никуда не пойду и не поеду. И дочка со мной солидарна. Ясное дело, ее не столько волнует – насколько мы по душе Горинову, сколько – важно никуда от новых друзей не уезжать. А их у нее, раньше жившей почти без общения со сверстниками в нашем с Яковом особняке, тут образовалось неожиданно много. Серега краснел, сопел, теснил, рядом держался, но не роптал, насколько знаю. Хороший мальчишка и, даст бог, мужчина из него правильный вырастет.

Поток жадных прикосновений остановился, и Илья чуть отстранился.

– Ин, я же принуждать к чему тебя и мысли не имею. Если тебе вдруг не надо больше от меня такое…

– Что? – я аж похолодела и таки извернулась аккуратно, становясь с ним лицом к лицу. – Ну что ты говоришь такое?

– Ин, я же не слепой. Вижу, что ты последнее время дистанцию держишь. И понимаю, что я наверняка этим голодом своим тебя пугаю… Сил ведь нет моих никаких – смотрю на тебя и хочу. И во сне вижу, как тебя гнет подо мной, и наяву, чуть глаза прикрою. Но ведь на самом деле я все же не пацан избалованный и капризный. «Нет» скажи просто, и слова больше от меня не услышишь и не сунусь.

– Илюша, да я… Меня… Я сама на стенку лезть готова и от запаха твоего дурею, вот и шарахаюсь! Тебе же выздороветь совсем нужно…

– Не выздоровлю, Инка… – неожиданно лукаво ухмыльнулся Горинов и стал отступать, увлекая меня за собой к дивану. – Потому что помру от спермотоксикоза вот прямо счаз. Надо срочно и неотложно тебе меня спасать.

– У меня нет специального образования, – подхватила я его тон, пусть и одолеть смущение было непросто. Но с ним и для него – что угодно.

– А тебе его и не надо, – проурчал довольно Илья, усаживаясь на диван, и ставя меня между своими ногами. Сходу бесцеремонно задрал всю одежду выше пояса, чтобы уткнуться лицом между грудей. – М-м-м… Инка-а-а, ты у меня сама вся лучшее волшебное лекарство от всего.

Он сдвинул мои груди, целуя и прихватывая губами кожу и соски, щекоча и покалывая бородой, лаская мою плоть и терзая при этом меня всю. Ведь мне и этого уже не нужно – я и стоять спокойно не могла, то и дело стискивала бедра от прокатывающих раз за разом тянущих спазмов в лоне, что просто уже умоляло о нем внутри. Стонала, наклонялась, оглаживая его плечи и спину куда доставала, и тыкалась лицом в его макушку, еле сдерживая мольбы.

Илья задрал мне юбку, стянул белье, позволяя трикотажу просто упасть, и согнулся сильнее, прижавшись ртом к моему подрагивающему животу, и задышал тяжелее, чуть не порыкивая, нащупав обилие влаги между ног. Я взвилась на цыпочки, стоило ему только одним пальцем проникнуть на самую малость, еще даже не туда, где все горит и просит.

– Лебедушка… – скрипуче выдохнул Илья в мой лобок, сжав бедра сильно, до боли, и хватая при этом воздух так алчно, что не держи он меня так крепко, и я бы плясала на месте и извивалась. – Мокрая насквозь… Пахнешь как… Для меня, Ин? – он вскинул голову, поймав мой пьяный взгляд своим – требовательным, темным, вожделеющим. – Для меня?

– Да-да-да! – выпалила, уже не помня что такое смущение и зачем оно может существовать. – Я такая чуть не все время хожу… Хочу тебя!

Я не в состоянии больше терпеть мягко, но настойчиво уперлась в его плечи, вынуждая откинуться.

– Если только хоть чуть больно – скажи мне, понял? – потребовала, подаваясь вперед и уверенно освобождая его напряженную плоть из плена ткани.

Тяжелый, темноголовый, украшенный сетью вздувшихся вен, член упруго выпрямился, приковывая тут же мой бессовестный взгляд. Он уже и так блестел, но, приветствуя мое восхищенное зависание, требовательно дернулся, отчего у меня, откликаясь, стянуло алчно внутренние мышцы, и прослезился мутноватой каплей. Я сглотнула вмиг пересохшим горлом и встала на колени над бедрами Ильи, глядя вниз не отрываясь.

– Ин… – позвал Горинов, подхватывая под ягодицы и направляя так, что вот оно желанное распирающее давление-обещание скорого полного вторжения, за которым только сплошное безумие удовольствия. – Иннуша, посмотри на меня.

– А? – я вскинула голову, ловя его лихорадочный взгляд своим наверняка таким же.

– Знаешь ведь, все почему? – я качнулась над ним, стремясь к большему, Горинов стиснул мои ягодицы, еще не позволяя. Все стало острее в разы, а желание люто вгрызлось в нервы. Ильи во мне не было еще физически, но визуально он уже брал меня всю, брал как свою, какой и была уже так давно. – Люблю тебя, лебедушка… Вот почему, так… Люблю…

Я захлебнулась криком от всего и сразу: от счастья, от сладкой боли от мгновенной наполненности, от близости телесной запредельной, оттого, что он в мою душу сейчас вливался полноводным исцеляющим навек потоком.

Целовала, рыдала, принимала в себя жадно, отдавалась без остатка. Глазами, руками, лоном, каждой клеточкой поглотила все его наслаждение до капельки и сорвалась следом сама, в мелкие жаркие искры рассыпалась и своими бесконечными «люблю-люблю-люблю» в ответ в него пролилась.

– Инк, а Инк, а поехали прямо завтра в строительный магазин, – очень немалое время спустя пробормотал Илья подо мной, поглаживая мою влажную от пота спину.

– Зачем? – не поняла я.

– Да я там вроде такой импортный звукопоглощающий материал видел. Надо нам его в спальню. Слоя эдак в три. И даже на дверь обязательно.

– Это ты намекаешь, что я очень шумная?

– Не-а. На то, что я хочу шуметь тебя заставлять частенько и не хочу, чтобы и задумывалась сдерживаться. Да и детские надо нам обустраивать.

– Детские? – я вскинула голову, настороженно вглядевшись ему в лицо.

Он на наших общих детей намекает? А если скажу, что у меня проблемы с этим непонятные, не разочаруется? На самом деле до сих пор врачи не могли дать никаких внятных объяснений почему я так и не забеременела ни разу, а ведь их сколько обошла по настоянию Якова в свое время.

– Ну да, Нюське девчачью прямо сейчас. А вторую… ну будет видно, кто там родится через пару-тройку месяцев.

– Илюш… – вытянулась я, садясь на нем прямо. – А ты… как догадался, что я хочу его забрать?

– Лебедушка, а чего мне гадать-то было? Я разве еще не рассмотрел какая ты? И даже если бы сама не заикнулась, я бы тебя упрашивать стал. Ну на кого мы дите это бедное кинем? По детдомам маяться? Не, так не пойдет.

– Илюша мой! – я, забывшись, стиснула его, прижимаясь изо всех сил.

Господи, спасибо тебе за такое счастье для меня грешной! Не знаю чем и заслужила, но мое теперь, буду руками-зубами держать и мужчину своего, и детей, никому не отдам!

* * *

Илья

– Боев, ты хоть понимаешь, что под статью меня подводите? – хмуро глянул на нас седой мужик в белом халате. Андрей не стал нас друг другу представлять, явно нарочно. И правильно, думаю. – Да и вообще… разве по-людски это?

– Мужик, поверь – в этом конкретном случае как раз по-людски. Этой матери ребенок не нужен.

– Да мало ли что у баб в башке пока они беременные. Потом может раскаяться и пожалеть сто раз. Освободится и забрать захочет. Жестоко это как-то, мертворожденным записывать.

– Ну, во-первых, я охренеть как сильно сомневаюсь в ее раскаянии, поверь, вникал во все, как и всегда делаю. Во-вторых, ей наш гуманный суд впаял девять лет, и даже при отличном поведении она досрочно лет через пять выйти сможет. И что, дите должно пять лет по приютам киснуть в надежде, что мать забрать сподобится? А если нет? А тут семья уже сразу готовая. Нам только бы гарантии, что у этой чокнутой бабы и причин не будет искать ребенка, если что.

– Вот, сам говоришь, что может захотеть разыскать!

– Да уж поверь, если и поищет, то не из материнского инстинкта, а чтобы жизнь испортить вон его жене. Тут личные счеты могут всплыть.

– Ну не знаю… я рискую очень… Проболтается кто-то из сестер или акушерок…

– Гринь, ну не сри мне мозги, прошу, – скривился Боев. – А то я не знаю, как у вас все бывает. Мы же не задаром просим. Готовы материально тебя мотивировать.

– Жене все рассказывать будешь? – косо глянул Андрей на меня уже в машине, когда мы, достигнув понимания с врачом, поехали домой.

– Нет, – мотнул я головой. – Инка переживать сильно станет, жалеть эту…

– Во-во, твоей Инке лишь бы жалеть кого. Это же надо, Лизка с моей Катериной как затеялись с ней этих беспризорников по подвалам кормить, да пытаться облагородить, так я жены толком дома и не вижу. Ты уж как-нибудь свою-то призови к порядку. Совесть надо иметь, одиноким меня держать.

– Потерпи, мужик немного. Я пока не могу ничего запрещать, нервничать будет. А ей нельзя теперь.

– Оба-на! Это че, то самое, о чем я думаю? Ты, Илья Иваныч сходу прямо многодетный отец станешь?

– Не сходу. Постепенно, – не сумел сдержать я немного самодовольную улыбку. – Инне еще семь месяцев ходить.

– А не ссыкотно?

– В смысле?

– Ну, ты же долго один жил, как я понимаю. Все тихо-мирно, а тут сразу раз – скопом и жена, и спиногрызов трое, еще и двое не свои.

Не жил я, мужик, не жил. Помер, еще кровью захлебываясь, в том ауле годы назад, видать, или чуть позже. Вот сейчас – живу. Опять. Но красиво объяснять такое не умею. Да и надо ли?

– Повезло мне, что тут скажешь, – только и пожал я плечами. – В рубашке родился, может.