Глава 28
Илья
Ты делаешь шаг, второй и осознаешь – ошибка. Непростительная. Потому что однажды ее совершал.
Но прошлое уже не важно. Новая ошибка происходит прямо сейчас. Мы – идиоты. Рассчитывали на то, что Татьяна захочет выговориться, излить всю желчь сначала на Инну, давая нам не только доказательства, но и время на реакцию. Мы думали, что знаем, как все будет развиваться. Самоуверенно надеялись на свое превосходство в числе, скорости, опыт в экстремальных ситуациях, знание психологии. Точно, идиоты. Обезумевшая баба не хотела говорить, торговаться или хвалиться, она пришла разрушать и приступила к этому мгновенно. И вот тут-то и выяснилось, что на моем месте нужно быть кому-то другому. Как раз потому, что я из тех придурков, кого вколоченные куда-то в подкорку, кости и мышцы что ли запреты превращают в бесполезное ничтожество в определенных обстоятельствах. И повторение тут – не мать учения.
Тогда ведь тоже мы уже почти ушли. Закончили с Громом разведывательную вылазку и были на окраине аула, когда я выскочил на нее – стоявшую ко мне спиной молодую женщину в черном с головы до ступней, при ближайшем рассмотрении – даже девочку лет максимум семнадцати. Тело сработало само собой, реализуя отточенный до автоматизма навык. Локтевой удушающий захват, рот зажат, нож у ее бока. Один точный удар или свернуть шею, приподнять от земли, удерживать так чуть больше минуты, пока не затихнет совсем, и можно спокойно двигаться дальше. Выходить к своим с донесением и вернуться с мужиками и разъ*башить в кашу этих зверей, что расстреляли нашу колонну три дня назад и положили столько пацанов зеленых совсем. Я бы еще и тех, кто сюда этих сопляков необстрелянных послал, тоже раздавил, как гнид поганых, но чего думать об этом. Генералы, сидя в теплых кабинетах, командуют, солдаты по команде под пули встают, не нами так заведено, не мы и исправим.
Девчонка в захвате, на удивление, не билась, а схватилась обеими руками за живот, и в этот момент стало очевидно, что он у нее огромный под всем этим черным балахонистым тряпьем. Беременная. Щелк! – и у меня мышцы становятся как тряпки, расслабляясь, я больше не давлю ей на шею, отдергиваю нож, хриплю в ухо, успокаивая, обещая, что все нормально будет и с ней, и с ее ребенком. Аккуратно усаживаю у стены, торопливо отступаю, и тут она начинает орать. Истошно, что есть сил, глядя на меня с такой нечеловеческой ненавистью, поднимая этим воплем всех вокруг. И у меня все еще оставался тот самый первый момент, чтобы заткнуть ее ударом или броском ножа, но я этого не сделал. Потому что не смог.
Так же, как и сейчас.
Изначально я успевал все: обезоружить и вырубить Татьяну, и завязать на себя ее сопровождающего. Но только выбил ствол из ее руки, отводя огонь от моей лебедушки и толкнул в стену, как рехнувшаяся баба завизжала, инстинктивно сжимаясь и прикрываясь.
А у меня опять щелкнуло то самое проклятое глубинное нечто, что велит защищать и оберегать вынашивающую новую жизнь женщину, кем бы она ни была.
И я потерял такие ценные доли секунды, хватая ее за шиворот и притормаживая, чтобы не дать врезаться в твердую поверхность лицом и животом со всей силой, которую сам и придал в толчке.
Так долго воспроизводить даже в памяти или рассказать, и так молниеносно все происходило на самом деле.
Мгновение – отпущенная мною Татьяна падает на пол, а мне в затылок прилетает пропущенный мощный удар ее подельника.
Меня не вырубает, но снова мгновение потрачено на возвращение концентрации.
Врываются парни из засады.
Я бью ногой в грудь агрессору, и он улетает прямиком к ним, где тут же валят и вяжут.
Мгновение – я поворачиваю голову, цепляя краем глаза положение моей женщины. На полу. Испугана, но цела.
Мгновение – заканчиваю поворот головы и вижу как Татьяна снова вскидывает руку с подобранным с пола пистолетом. Направляет его на лежащую на полу Инну.
Моя ошибка. Опять моя ошибка. Нельзя было щадить. Нельзя было выпускать из виду оружие.
Кричать и предупреждать мою лебедушку бесполезно, из такого положения сместиться ей не успеть, да и она в таком состоянии, что не услышит и не среагирует наверняка.
Делаю единственно возможное. Прыгаю вперед и падаю на пол, вытягиваясь во весь рост и перекрывая траекторию полета пули. В живот будто прилетает армейским ботинком со всей дури, но боли сразу нет почему-то, только дыхание пресекается. Успеваю извернуться и врезать ногой по руке Татьяны и на излете попадаю ей и по лицу, вырубая. Вскакиваю, два шага до Инны, поднимаю ее с пола. Она кричит, ее лицо, волосы засыпаны пылью и осколками штукатурки после первого выстрела Татьяны. На все про все едва ли минута ушла.
Говорю с Инной, хочу успокоить. Ко мне подскакивают Гром и Боев, ругаются на чем свет стоит, Инну отнимают. Меня волокут в коридор и на полпути где-то мои колени подламываются, и вокруг медленно темнеет. Я вырубаюсь как-то постепенно и последнее, что слышу – заковыристый матерный рев Никитоса, требующего врача, и где-то отдаленно плач моей лебедушки. Ну, не реви, родная, я же все исправил, обошлось.
Инна
– Инна Кирилловна, спокойно! Все хорошо уже, все закончилось, – зачем-то снова повторял Макс, пока я боролась за возвращение зрения. – Потерпите еще чуть, сейчас поможем… Давай воду!
– Илья! Где Илья?
Мне прямо на лицо полилась прохладная вода, и только тогда жуткое жжение в глазах стало отпускать, и я начала видеть хоть что-то кроме размытых мелькающих вокруг силуэтов. Обрадовавшись, я хотела сама начать тереть и промывать глаза.
– Нет-нет, Инна Кирилловна, не нужно этой рукой! – схватил меня за запястье парень, и я уставилась на свою кисть, с которой на пол текло красное.
– Это кровь? – горло перехватило, и вышел тихий хрип. Кровь?!
– Не волнуйтесь, просто выпачкались, вы в полном порядке, – парень торопливо лил воду теперь на мои пальцы.
А у меня ничего не болело, ничего, я бы ведь почувствовала, если бы была ранена, ведь так? А значит…
– Илья? Где Илья? – мне с огромным трудом удалось на заорать это истерически.
– Не нужно паниковать…
– Я не паникую, я хочу знать где Илья Горинов. Он ранен? Ему оказывают помощь? Где он?
– Немного зацепило, но все под контролем. Мы же в больнице, его сразу мужики в операционную доставили и минуты не мешкали.
Воздуха хватать перестало, и кажется все вокруг сорвалось с места и понеслось-закружилось, но нечто оборвало это кружение и отрезвило меня.
В другом углу комнаты раздался звук, больше всего похожий на нечленораздельное мычание, вскрикнула женщина, и я, все еще безостановочно моргая, взглянула туда, но там толпилось сразу пять крупных мужчин, и разглядеть что-либо за их фигурами не удалось.
– Спокойно, гражданка Вернер, вам всего лишь оказывают первую медицинскую помощь.
– Пошли на х*й от меня! – заорала Татьяна, и ее голос звучал скорее как рычание зверя. – Руки убери от меня, гандон ментовской!
– Операционную? – переспросила у Макса. – Что за ранение?
– Сдохнет твой *барь, шалава ты поганая! – вместо орионовца ответила мне злорадно еще невидимая женщина. – Ты это заслужила! Жаль, не ты, тварь, нового же найдешь, и зарыть этого не успеют как собаку.
Захлестнувший меня гнев был сходу просто запредельным. Меня как подбросило со стула, и пальцы скрючило, как когти хищной птицы в потребности рвать и калечить ту, что боль причинила любимому.
– Не обращайте на нее внимания, Инна Кирилловна. Давайте мы вас отсюда уведе…
Но я решительно освободилась от его удержания и пошла на голос.
– Не стоит, – попытался меня остановить оперативник, но я покачала головой и шагнула вперед.
Татьяна сидела на стуле, руки скованы сзади, из-за чего живот казался еще больше выпирающим. Под носом, на губах и подбородке кровь, бурые капли на светлом платье на груди, волосы растрепаны, но глаза сухие, ни следа слез, горят какой-то лютой, прямо-таки зверской ненавистью.
– Что пыришься, кобыла тупая колхозная? – оскалилась она, выпрямляясь сильнее и буквально тыкая мне в глаза своим животом, о который моя ярость вдруг разбилась, как штормовая волна о камень. Как же так? Маленькое несчастное существо, что наверняка все чувствует, за что с ним так? За что она со всеми нами так? – Победила думаешь? Довольна собой?
Победила? Побеждают только когда воюют за что-то, а я этого не хотела никогда.
– Зачем ты затеяла все это, Таня? Ради чего? У тебя бы и так все было…
– Все, бл*дь?! Да что ты знаешь про это все? – процедила она, глядя с бесконечным презрением. – Это у таких, как ты, есть это все, причем ничем не заслуженно. А таким, как я, всегда на вторых ролях прозябать. Вечной подстилкой быть, готовой постоянно и на все, место свое знать, улыбаться, когда он попользует тебя и домой ночевать идет. Угождать, терпеть, а то поменяют в три секунды. А чем ты или другие жены бл*дские лучше меня? Чем, а?
– Ничем, наверное, – злость моя сменилась болезненной жалостью и грустью. – Но ведь всем терпеть в жизни приходится, так или иначе, и только мы сами выбираем где наш предел.
– Ой, да захлопни ты пасть, сучка! Мужики всегда выбирают, на наши желания им срать! Хотят – *бут во все щели без обязательств, хотят – женятся, хотят – под нужного человека подкладывают или просто выкидывают.
– Но если ты так считаешь, то за что на меня-то ты ополчилась? Я же тебе сразу говорила – хочешь, все отдам, только отпусти нас с дочкой. Да тебе с ребенком на всю жизнь бы хватило с лихвой!
– Да чтоб ты сдохла со своей щедростью! Сдохла, поняла! Ты и другие эти сучки, окольцованные, с тобой! И ублюдок этот туда же! К папаше своему, уроду и алкашу старому!
Мне понадобилось пару секунд, чтобы осознать, что она уже о своем же нерожденном ребенке говорит, и это шокировало сильнее всего, что случилось до сих пор.
– Таня, но он же… Он же кровь и плоть твоя, – растерянно прошептала я, потеряв голос от потрясения. – Ты злишься, да, понимаю. На меня, на Якова, на мужчин, что тебя обидели, да на кого угодно! Но на своего ребенка!
У меня все внутри мучительным узлом связало, и к горлу тошнота подступила.
– Нахер не сдался мне этот выпердыш, – Татьяна подалась вперед, оскалившись в жуткой улыбке, и явно поняв, что хоть так добралась до меня. – Наверняка дебилом от такого отца – вечного обдолбыша – родится. Я бы сроду его не оставила, если бы гад этот не пообещал, что женится. А когда живот уже выпер, и я ему вопрос ребром поставила, он мне в лицо заржал. Сказал: ну ты же умная баба, Танька, тертая и опытная, мало ли чего я, пьяный и на тебе, обещал. С хера бы я Инку свою на тебя менял, я же не слепой. Ты красивая и безотказная, в койке умелая, такую при себе держать – одно удовольствие. Но ты ведь жадная и злая, да ушлая при этом, а я не вечный. Неужто я такой дурак, думаешь, чтобы доверить тебе будущее дочки единственной. Вот Инке – легко и секунды не сомневаясь. И нашего, как родишь, ей отправим на воспитание, не нужен он ведь тебе, нутром я чую. Солдафон поганый! Чуял он! Ну ничего, он у меня чутьем этим и подавился. И тебя надо было сразу давить с этой мелкой засранкой, не слушать мне никого, не ждать.
Я попятилась, потому что находиться с ней рядом сил не стало. Раненая она чужой бесчувственностью, больная ненавистью, научившаяся только использовать других, позволяя в ответ пользоваться собой. Безнадежно тут все. И Яков… нельзя было им встречаться. Он не умел жалеть. Не умел женщин и их чувства всерьез воспринимать. Собой бы прикрыл всегда, защитил хоть ценой жизни свое, оградил, не бросил подло, но и не умел любить. Любить женщину. И не с него все это у Татьяны началось, но он со своей беспощадной прямотой что-то, видимо, окончательно в ней сломал, и она ушла в самоубийственный штопор.7d423c
– Мочить вас! Всех! Чтобы сдохли! Сдохли-сдохли-сдохли! – Татьяна окончательно взбеленилась, глаза у нее остекленели, она рванулась со стула, ее удерживали двое мужчин, пока она изворачивалась, пытаясь их укусить, лягнуть и продолжая вопить.
Макс обхватил меня за плечи, развернул уже не церемонясь, и повел прочь.
– Медиков сюда давайте, ее, походу, ширнуть успокоительным надо! – донеслось мне уже в спину.
– Мне нужно знать как Илья, – прошептала я. – Пожалуйста.
– Инна Кирилловна, не покидайте город! – крикнул кто-то, и я, не глядя, кивнула, позволяя вести себя все дальше по коридору.
Мы миновали одну двухстворчатую дверь, поднялись по лестнице, еще дверь.
– Здесь нельзя посторонним! – возмутилась пожилая техничка, что как раз замывала алые следы на полу. – Чего вы нам тут весь коридор загородили!
– Не шуми, мать! Нам можно, мы все за очень хорошего человека переживаем, – ответил сидящий прямо на полу у стены Громов. Его камуфляж был с одной стороны в бурых разводах, как и у стоящего рядом высокого блондина. У меня окончательно ослабели колени. Зацепило? Сколько же крови потерял Илья?! Разве от просто «зацепило» такое бывает?
– Как Илья? – спросила еле слышно, мигом оробев под тяжелым взглядом Никиты.
Он, сто процентов, меня сейчас мысленно проклинает. Он ведь предупреждал друга не связываться со мной. С женщиной, что приносит всем одну беду и смерть. Что же, предрассудки там средневековые или же какое-то глубинное чутье народное, а выходит по всему, что заслужила я все эти гадости, что обо мне говорили.
– Идет операция, – вместо Громова ответил блондин. Боев, кажется.
Дверь скрипнула, и из операционной выскользнула медсестра в маске на пол-лица и испуганно ойкнула, когда мы все подались к ней навстречу, уставившись с требовательной надеждой.
– Кровотечение успешно остановлено, состояние стабильно тяжелое, но кровопотеря большая, – пробормотала она. – Нужно переливание. Вторая положительная…
– О, круто, как у меня! – обрадовался Боев.
– И у меня, – отозвался Макс.
– Давайте, красавица, лейте нашему человеку не жалейте. Мы всем «Орионом» вам этот ваш банк крови под завязку заправим.
Медработник убежала, Макс и Боев увязались за ней, техничка тоже медленно удалилась, продолжая ворчать, оставив нас с Громовым наедине.
Он продолжал пристально смотреть на меня снизу вверх, а мне сначала захотелось съежиться, прячась от его взгляда, а потом накрыло волной злого отчаяния.
– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, – не выдержав, начала я первой.
– Да неужели?
– Знаю. И признаю, что ты был прав. Насчет меня. Я… – горло сдавило, как железными тисками, и я отвернулась к окну, не в силах справиться с собой. – Мне просто нужно узнать, что с Ильей уже все хорошо. А потом… я уйду. И больше никогда он из-за меня не постра…
– Охренела? – зарычал Никита, вскакивая. – Ты че удумала, баба полоумная? Кинуть собралась Илюху нашего, прямо как его стерва бывшая?
Он подступил ко мне и навис угрожающе, и мне больших сил стоило не шарахнуться от него.
– Что? Нет! Я не…
– А мне-то уж показалось, что к нему прикипела, а ты попользовалась и валить теперь? – продолжил он напирать, и меня прорвало.
– Да, я люблю его! Все эти годы любила и до гроба буду! – выпалила ему в лицо. – Но ты же видишь сам! Он из-за меня там сейчас… И если останусь, то вообще… кто знает, что еще случится?
– Тьфу, дура-баба! – как-то мигом сбавил обороты напряжения Громов. – Он там – потому что мужик нормальный, и по другому быть не должно. Вы кровь теряете рожая, мы – вас защищая. И не ты в него стреляла, не ты вообще все это замутила. Ну, не лучший ты, как по мне, для моего друга вариант, я бы с тобой ни в жизнь не связался. Но кого *бет мое бесценное мнение? Если любишь Илюху – то смело всех, включая меня, на х*й шли и рядом будь. Чтобы он глаза открыл, а ты с ним, никуда не делась.
– Ну вот, и иди ты… куда сам сказал! – сразу отпустить подхватившие эмоции не удалось. – А то сидит тут, смотрит как на врага.
– Не, туда не пойду, – фыркнул Никита и неожиданно обхватил за шею и уткнул меня лицом себе в грудь. – А смотрел потому что все твои думки дурные на лице у тебя написаны были.
Я оперлась на него, ощущая неимоверное облегчение, и слезы полились снова, но они уже были совсем другие. Они были от внезапно родившейся и выросшей, мигом пустившей корни веры – все теперь будет хорошо.