Глава 27

– Итак, Анатолий Павлович, нам с господином Кавериным следует теперь думать, что вы больше не цените нашего доверия и не заинтересованы в хороших отношениях с нами? – монотонно, без малейшей эмоции в голосе цедил Владимир Михайлович – мой адвокат на данным момент, неторопливо, словно прогуливаясь, вышагивая по периметру моей палаты.

– Владимир Михайлович, что вы! Как вы могли такое подумать?! – суетливо заерзал на стуле главврач. – Я решительно не понимаю по какой причине вы сделали подобный вывод! Я всегда ценил и ценю наши прекрасные отношения с вами и с господином Кавериным…

– Тогда получается, что вас не устроила сумма обещанного вам гонорара? Тогда, возможно, нам следует подыскать для дальнейшего сотрудничества какого-нибудь другого медика. Того, чьи запросы не будут возрастать так стремительно и внезапно для нас. Есть масса прекрасных представителей вашей профессии…

– Нет! Владимир Михайлович, я более чем доволен всем! – вскочил таки со своего места Анатолий Павлович и заметался между мной, Ильей и адвокатом, а я поежилась от дискомфорта и невольного стыда.

Это так неловко, когда ты свидетель и даже причина того, что немолодой давно и уважаемый человек вот так вынужден лебезить и суетиться, пусть чем-то он и заслужил это. Прикусив губу, я нащупала на подоконнике руку стоящего рядом Ильи. Он мягко стиснул мою в ответ и потянул к себе. Прижал к своему боку и обнял, не обращая внимания на остальных присутствующих, прижался губами к виску, даря поддержку и успокоение.

– С твоей мамой все хорошо, – прошептал он в очередной раз мне на ухо. – Ты должна быть спокойна, лебедушка. Выбить тебя из колеи и заставить сделать какую-нибудь глупость – вот чего она добивалась этим.

Я кивнула, снова соглашаясь. Сейчас, когда Горинов опять со мной рядом, на душе наступила почти полная тишина, а вот когда ту записку проклятую получила…

Разум-то понимал, что очень-очень вряд ли у Татьяны и ее прихвостней есть возможность дотянуться до родного человека, да еще так оперативно, но логика пасует перед даже крошечной долей того самого пресловутого «а если», когда дело касается твоих близких. Я, как ни пыталась себя в руках держать, но все равно металась тут в палате, как в западне, пока Илья и остальные не приехали. Не будь парней Орионовских повсюду – точно бы ломанулась куда-то, выяснять хоть что-нибудь и как-нибудь. Горинов как вошел, я к нему кинулась и на шее повисла. А он от всех отвернулся, отгородил меня своей широченной спиной, заслонил, гладил по лицу и волосам, пока не смогла обуздать свои чувства. Господи, он хоть понимает, насколько бесценные вещи делает для меня так запросто? Когда-то позже я найду слова рассказать ему, как это ощущается – не только быть защищенной, но и иметь возможность открыто проявлять слабость. Плакать, бояться, цепляться за мощные плечи, подставлять губы, выпрашивая успокоительных поцелуев, льнуть к его ладоням, в любой момент, когда нуждаешься, не получать отказа не только в безопасности, но и в душевном тепле. Как я жила-то без этого и без моего Ильи?!

– Я ведь не сделал ничего такого! – продолжал меж тем оправдываться медработник. – Меня просто попросили передать Инне Кирилловне сообщение, невинная коротенькая записка, тут же ничего такого криминально…

– Анатолий Павлович, а давайте вы не станете убеждать меня в том, что вдруг впали в слабоумие или же решили деградировать до детской наивности!

– Я не…

– Мы все тут не имеем больше времени наблюдать за сеансом вашего лицедейства, – оборвал доктора Владимир Михайлович. – Какие договоренности были у вас с госпожой Вернер? Отвечайте или же сию же минуту можете идти и начинать собирать вещи и освобождать рабочее место.

– У вас нет таких полномочий! – попробовал ощериться врач.

– Желаете уточнить данный вопрос у господина Каверина? – желчно уточнил адвокат, и его собеседник сник.

– Я должен был скрытно передать записку Инне Кирилловне, а потом предложить заказать междугородние переговоры с телефона в моем кабинете.

– И?

– И тактично покинуть помещение, дав женщине спокойно поговорить.

– А как планировалось отвлечь охрану?

– Это была не моя забота. Татьяна Александровна обещала все остальное решить сама.

– А вы, Анатолий Павлович, не спрашивали ее или же не задавались сами вопросом, чем должна была завершиться встреча моей клиентки и госпожи Вернер?

– Я не… Господи, зачем мне бы это делать!.. Мало ли, чего эти бабы не поделили! В конце концов, что бы сделать могла эта беременная дура! – впал уже в подобие истерики доктор.

– Например, убить и сделать вас тем самым соучастником. И в этой ситуации дура не Вернер, а вы. Но это уже мелкие частности.

– Но я… не может быть!.. Я думал… предполагал… У меня же там выход отдельный, она уведет, и все…

– Почему-то мне кажется, что думали вы исключительно о том, как будете отнекиваться от всего.

– Но позвольте, не совсем же эта Вернер…

– Совсем, Анатолий Павлович. И если вы желаете выйти из этой ситуации максимально незамаранным, то ступайте сейчас к следователю, что прибыл с нами, и все расскажите ему, как на духу.

– А что делать мне? – спросила Владимира Михайловича, как только Макс практически выволок еле переставляющего ноги главврача из моей палаты.

– Вам, Инна Кирилловна – ничего. Просто терпеливо ждать и не терять бдительность. Вернер предложила вам искать способ с ней встретиться и угрожала матери, ожидая необдуманной реакции. Теперь, когда ее не последует, ожидаем того же самого уже мы.

– Неужели вы думаете, она не откажется от своих намерений теперь?

– Почти уверен, что нет. Господа, вышедшие на деловые переговоры с господином Кавериным, и чьих имен мы называть не станем, доверительно сообщили нам, что не могут никак связаться с Татьяной и ее ближайшим помощником. Она оборвала всякую связь с ними и скрылась, как только ей было сообщено, что в деловых вопросах достигнуто понимание, а в силовых и околокриминальных действиях в вашем отношении необходимость отпала.

– Сбежала? Но зачем все это? Что я ей сделала? Именно я?

– Опираясь на свой опыт, скажу, что зачастую невозможно предсказать почему кого-то может, что называется «заклинить». Но нам это и не слишком важно. Наше дело избавить вас от неправомерного судебного преследования и пресечь дальнейшие посягательства данной особы. Ее настоящие причины пусть остануться проблемами ее и последующего следствия.

– Ладно, как скажете. И как действуем? Я остаюсь пока в клинике? Сколько это будет тянуться тогда? Я же не могу торчать тут неделями. У меня дочь, да и какой смысл? Даже если у Татьяны какой-то бздык на причинение мне вреда, то она совсем не дура, чтобы сунуться туда, где повсюду охрана.

– А мы попросим охрану нам немного подыграть, а вам придется таки задержаться, Инна Кирилловна. Нам нужен стопроцентный повод посадить эту женщину, то бишь, и достаточно веский. Пока же нам нечего ей и предъявить толком, кроме насильственного удержания вас с дочкой, чему нет подтверждения, кроме ваших слов и повторных результатов экспертизы о причине смерти вашего мужа, которые также можно обернуть и против вас.

– И что вы предлагаете? Позволить чокнутой бабе напасть на Инну, чтобы доказательства были? – громыхнул над моим ухом молчавший пока Илья. – Вы рехнулись что ли?

– Я с удовольствием выслушаю ваши предложения, господин Горинов, если они у вас имеются. Нет? Ну, тогда мы в тупике. – развел руками Владимир Михайлович.

– Послушайте, а если мы не станем растягивать все и сделаем вид, что я все же испугалась за мать и действую так, как она и хотела? Она же еще не в курсе, что все раскрылось? Вот и пусть приходит и пытается достать меня, а вы ее…

– Отклонено, – сказал-отрезал Илья.

– Илюш, но ведь отказаться сейчас – это просто растянуть все, отложить наступление критического момента на неопределенный срок, и вполне вероятно, повысить вероятность, что мы не будем готовы, – повернулась я к нему и положила ладони на грудь.

– Я никогда не буду готов подвергать тебя опасности, пойми, Ин, – покачал головой Горинов.

– Но так сложилось, что этого не избежать, и от нас тут ничего не зависит. Что делать, жить-прятаться и оглядываться, надеясь, что ей надоест рядом кружить?

– Татьяна беременна, в конце концов, и все это может утратить актуальность совсем скоро, – возразил Илья. – У нее больше нет подписки в виде солидных людей из криминала, она сама по себе, а значит, и ресурсы оперативные совсем не те.

– Что может стать фактором для ее более отчаянных действий, а не поводом успокоиться.

Божечки, мне ведь уже страшно за этого несчастного малыша. У меня нет ребенка, что рос бы во мне месяцами, но кажется худшее, что может быть – это чувствовать только ненависть и злобу еще не родившись даже.

– Что мы решаем? Стоит поторопиться, если все же решим воспользоваться планом Инны Кирилловны.

Илья молчал и с полминуты смотрел в стену над моей головой и только потом медленно, будто ломая себя, кивнул.

– Я буду там, рядом, слышишь? – брови любимого сошлись на переносице оттого, как сильно он хмурился, глядя мне в глаза. – Вот прямо в одном шаге, понятно? Мы поставим чертову ширму или запихнем меня под стол, что угодно, Ин, но я буду рядом, и это главное условие.

– Неужели ты думаешь, что я возражать стану? – поднявшись на цыпочки, я прижалась своими губами к его, наслаждаясь щекотностью его бороды на своей коже. – Да мне знаешь как страшно? Я живу наконец теперь, когда тебя у судьбы вымолила и умирать не собираюсь. И расставаться не собираюсь, слышишь? Ни за что на свете, Илюш!

– Кхм… а давайте уже приступать, – покашлял адвокат, привлекая наше внимание. – Представители органов у нас как раз под рукой, так что все как раз кстати.

Уже через полчаса мрачноватый невысокий мужчина-следователь, имени-фамилии которого я не запомнила из-за нервозности, ворчал, хрустя липучками на бронежилете, в который меня обрядили.

– Если вам нужно мое мнение – это авантюра чистой воды. И даже если вы ее заставите выговориться по полной, то ничто не помешает ей потом пойти в полный отказ. А доводить до крайности… в случае чего мне удостоверение на стол начальству класть?

– Леня, не ссы, мужик, мы тебя к нам работать тогда устроим, – фыркнул белобрысый здоровяк, что тоже представлялся, но в моей памяти не задержался. – У нас и платят больше. Так, рассасываемся по позициям.

Искать ширму или втискивать Горинова под стол не пришлось, потому как к кабинету врача с отдельным входом со двора примыкал еще и собственный санузел. Кто-то из полицейских пытался убедить Илью, что правильнее будет спрятаться кому-то из них, а не ему, но в ответ Илья только смотрел. Тяжело, пристально, прямо-таки испепеляюще, и всем все стало понятно.

Меня внутри всю страшно трясло, когда мы наконец остались с главврачом в кабинете якобы наедине. Рука с телефонной трубкой дрожала так, что я могла себе синяков на лице наставить, поднося ее к лицу.

– Ну, вы дожидайтесь, а я выйду покурю, с вашего позволения, – как и было договорено с Татьяной, громко сказал доктор, и визгливая нервозность резанула мне по и без того натянутым в струны нервам.

– Прекратите дергаться, – нашла в себе силы прошипеть я. – Вы ведь сейчас понятия иметь не должны об опасности, мне угрожающей.

Отвечать он мне не стал, вылетел вон пулей. Я же уставилась на электронные часы на его столе, чтобы только не сидеть, не сводя глаз с двери. Совсем не той, в которую войдут мои потенциальные убийцы, а на ту, за которой мой Илья.

Дальше все произошло неимоверно стремительно. Звук шагов, скрип двери, холодный воздух с улицы, и вот уже перед столом главврача, за которым я сидела с телефонной трубкой в руке, стоит Татьяна, а за ее спиной один из амбалов, тот самый, что с таким удовольствием мне руки выкручивал.

Я хотела заговорить с ней, действовать по плану, но горло свело, стоило увидеть черный глазок пистолетного ствола, направленного мне в лицо.

– На пол! – загремел голос Ильи, и я подчинилась, валясь на бок со стула и даже не задумываясь, мне ли он скомандовал.

Грохнуло, что-то посыпалось на меня со стены, засыпая глаза и лишая зрения, затопали, заорали матом, затрещало, отчаянно завизжала женщина. А следом, как только в этом диком хаосе мне почудилась пауза, в долю секунда заголосила и я.

– Илья-а-а!

Глаза еще адски резало, я моргала, терла их, делая только хуже и вопила, звала. Сильные руки подхватили с пола, лицом я уткнулась в твердую грудь, мгновенно узнавая родной аромат даже сквозь вонь сгоревшего пороха, и замолчала, вцепляясь в своего мужчину. Но вокруг опять почему-то стали ругаться и кричать, как-то по-другому, но это вдруг напугало еще сильнее прежнего.

– Отпусти! Отпусти ты ее, дурень! – потребовал кто-то, и меня выдернули из объятий моего Ильи чьи-то чужие руки, и я опять завертела головой и заморгала, прогоняя проклятый мусор, из-за которого слезы лились потоком.

– Илья!

– Все хорошо, лебедушка, все хорошо! – ответил совсем рядом Горинов, а я неожиданно почувствовала, что у меня на бедре, там, где заканчивается бронежилет, почему-то мокро.