Глава 7

Разговор у Ильи с Громовым вышел явно крайне неприятным, судя по тому, что я успела услышать и какие его взгляды перехватить. Он и до того-то обрывал почти сразу наш визуальный контакт, стоило только пересечься взглядам, а теперь и вовсе избегал на меня смотреть и через плечо, и в зеркало заднего вида.

Первая горячка от самого факта побега схлынула, и я поежилась от начавшего просачиваться сквозь кожу дискомфорта. А что, если у Горинова тоже так? Что, если он уже откровенно жалеет, что вообще связался? Просто поддался импульсу, памятуя о том, что между нами случилось, а теперь не понимает, на кой черт так сделал. А может, именно клякса той нашей близости, после которой он сбежал без оглядки, сейчас расползается пятном в его сознании, заставляя жалеть все больше? Смысл надумывать? Я же и так не собираюсь задерживаться с ним рядом и обременять необходимостью нежеланной заботы, так что, как только обрету хоть какое-то понимание, как действовать дальше, то сразу избавлю его от обузы.

С трассы мы свернули, когда снаружи уже начались ранние осенние сумерки, а в населенный пункт въезжали уже почти в полной темноте и по плохой дороге, где Илье то и дело приходилось объезжать огромные лужи. Фонарей тут тоже было не густо, так что очертания заборов и домов едва угадывались. Наконец мы свернули, и Горинов заглушил двигатель, и сразу стал слышен громкий собачий лай и подвывания.

– Инна, ты сиди, я сейчас собак уйму, чтобы уже не шумели, и понесем девочку в дом.

Он выбрался из салона, не став хлопать дверью, а только прикрыв ее, и исчез во мраке. А на меня буквально накинулись все пережитые за последнее время страхи, как если бы их только и держало на расстоянии присутствие рядом Ильи. А стоило ему только отдалиться, и они навалились, ядовито шепча пугающе вопросы прямиком в мозг. Что было бы, если бы побег не удался? Что будет, если нас найдут? Что ждет меня впереди? Как нам с Нюськой дальше-то жить? Где? На что? Понятно, что мама не откажет, и первое время можно будет у них с дядей Андреем пожить, но это же не навсегда.

Во дворе и перед воротами из глухого металлопрофиля зажегся свет, отгоняя темноту и мрачные мысли, и вскоре открылась калитка и появился Илья. Пошел к машине и вдруг обернулся, а в круге света появилась женщина. Они остановились, о чем-то говоря, и женщина положила ладонь на его руку в районе локтя, а мне горло будто черной жгучей веревкой захлестнуло, лишая нового вдоха. Это его жена? Или близкая подруга, любовница. Я же ничего не знаю о нем, как и с кем жил. Яков не рассказывал сам, а я нарочно не спрашивала. По нынешним временам разве мог такой мужчина, как Горинов, остаться без женского внимания? Тем более в деревне, где все нормальные вовремя подались достойной жизни в город искать или смолоду женаты, остальные каждый первый – алкаши.

Илья и незнакомка разошлись, и он заглянул в салон.

– Это твоя жена? – выпалила я и тут же испугалась.

– Нет, – лаконично ответил Горинов и, чем-то щелкнув в своем сидении, аккуратно сдвинул его вперед и наклонил спинку к рулю.

– А кто? – Он вскинул голову, сверкнув глазами в темноте. – Я в том смысле, что, может, мы с Нюськой не к месту, и она станет на тебя серди…

– Нет, – все так же малоинформативно пресек он мое предположение и протянул руки, подхватывая дочку, и велел: – Голову ей придержи, чтобы не стукнулась случайно.

Я послушалась, потянувшись следом и страхуя безвольно повисшую головенку, когда он осторожно извлек Нюську из машины и встал, дожидаясь, пока выберусь сама. Кивнул мне следовать за собой и пошел вперед. Но на втором же шаге я умудрилась споткнуться и упала бы, не окажись передо мной широкой спины Ильи. Контакт вышел таким внезапным и обширным, как если бы я прижалась к нему сзади нарочно, уткнувшись лицом между лопаток. Горинов замер, давая мне опору, я судорожно вдохнула, безнадежно констатируя, что в голове мигом поплыло от его аромата и ощущения сильного тела под моими ладонями. Отстраниться показалось откровенным издевательством над собой, а мгновенное отрезвление – острой потерей.

– Извини, – буркнула я, все еще стоящему на месте мужчине.

– Осторожнее, у меня тут не асфальт, – ответил он отрывисто и, толкнув калитку, предупредил: – Не бойся, не тронут.

Спросить что-либо я не успела, холодный мокрый нос уткнулся мне в ладонь, заставив вздрогнуть. Здоровенный белый мохнатый пес стоял справа от меня, тыкаясь в руку и виляя хвостом-обрубком. Выглядел он в целом пугающе, но смотрел вроде дружелюбно, в отличие от второй собаки поменьше, что и подходить ко мне не стала. Гладкошерстная и лобастая, она не дала себя толком рассмотреть, зыркнула недовольно, заворчала и после тихого «Махорка, не дури» от Ильи, исчезла в сумраке.

– Она дама взрослая, с ходу не доверяет, – негромко прокомментировал Горинов, и я буквально кожей ощутила в его голосе теплоту и гордость. – А Табак у нас – балбес молодой и слегка неуклюжий, так что просто нужно следить, чтобы не сшиб.

Говорил он это на ходу, направляясь к крыльцу довольно далеко в глубине двора расположенного дома, а дружелюбный пес-здоровяк сопровождал нас, то в пару прыжков догоняя его и нюхая свисающую Нюськину тонкую лапку, то притормаживая и тыкаясь опять в меня.

Дом был большим, и из сеней мы сразу оказались на приличных размеров кухне. Вполне современной, что, очевидно, сочетала в себе и функции вместительной столовой для посиделок. Яков, когда строил наш дом, тоже отвел здоровенное помещение внизу, «с мужиками культурно посидеть». Культурно у него было – это когда гулянка горой с многодневным запоем, драками и песнями, и девками, и исчезновением из дома на пару дней. Что случалось все чаще и чаще в последнее время и закончилось тем… чем закончилось.

– Я вам сегодня свою спальню отдам, Инна, – прошептал Илья, неся дочку дальше в дом. – У меня там единственная кровать широкая. А то ребенок проснется в новом месте, если один, может же испугаться.

– Спасибо. И прости, что мы стесняем те… – начала я, но он опять оборвал меня.

– Прекрати! Я вообще чаще всего сплю на диване перед телеком.

Он толкнул очередную дверь и, не включая света, прошел через комнату и уложил Нюську на кровать.

– Помочь еще чем? – спросил он, выпрямляясь.

– Нет, я сама дальше.

– Пойдем, покажу где-что, – двинулся он обратно, а я замешкалась в дверном проеме, не успев уступить Илье дорогу.

Мы снова очутились близко-близко, лицом к лицу, свет падал мне со спины, отражаясь в его глазах, и я снова, как в тот самый первый, раз ухнула в них не то что с головой – разом до глубины души, почудилось. Не сделав и единого шага, утонула, ушла в обжигающую глубину, потеряв связь с реальностью за один вдох. И это утопление-парение все длилось-длилось, и чем меньше во мне оставалось воздуха реальности, тем отчетливее слышала мощный рев внутри, что требовал податься вперед, коснуться… нет, вцепиться в его широкие плечи и потянуться навстречу, требуя поцелуя, что откроет для меня возможность иного дыхания. Дыхания им и с ним.

– Успокойся ты, Ин, – вывел меня из оцепенения, что было где-то совсем поблизости с наркотической эйфорией Горинов. – Я все это без всякой задней мысли и не жди от меня ты, что наброшусь чуть что.

Что?

– Я понимаю, что мог показаться тебе каким-то скотом, что привык женщин без слова единого валить и пользовать, но все не так. Тогда я… ну не в себе был совершенно, понимаешь? Одуревший да пьяный до невменоза. Меня это не оправдывает, если я тебе больно сделал или принудил к чему…

– Остановись! – я чисто автоматически потянулась накрыть его губы, но. тут же опомнившись, отдернула пальцы, как от огня, и мотнула головой, стряхивая опять с безумной легкостью накрывший морок возбуждения. – Ты сейчас о том, что пять лет назад было, говоришь?

– Ну само собой, – пожал он плечами и шагнул чуть назад, создавая больше спасительного для меня расстояния. – Я соображаю, что извиняться поздно, и если реально я тебе сделал чего, то такое не прощают. Но слово даю, что сейчас я не тот долбо… дурак на всю голову, что тогда был, и никакого дерьма от меня не жди.

– Тебе не за что извиняться и прощать мне тебе нечего. – Разве что то, что исчез без следа, сердце мне вынув и порвав, но ведь это я сама виновата.

– М? – Илья нахмурился, сжал зубы и дернул головой так, словно у него шею свело, и пробормотал досадливо: – Вот же я кусок идиота.

А меня осенило.

– Ты не помнишь ничего, так?

Илья потупился и схватился пальцами за переносицу, отворачиваясь.

– Слушай, только на свой счет ничего не принимай, Инна. Я никакой тогда был. Вот прямо в ноль.

Меня омыло сначала горечью пополам с обидой, а потом пришло какое-то нездоровое злое веселье. Вот же ты дура и неудачница, Инка. Один раз у тебя в жизни случился такой, что не забыть, ни равного тому, ни повторений, а для мужика, с кем подобное пережила, этого как будто и вовсе не было. Проходной перепих по пьяни, о котором у него и малейших воспоминаний не сохранилось. А ты тут обмираешь, застываешь, улетаешь, только глаза в глаза. А у него не было ничего! Ну и как тут хотя бы чуток собственного достоинства сохранить?

– Ты ни к чему меня не принуждал, не обидел и больно не сделал. Все было… – Волшебно и неповторимо, и я люто завидую тем женщинам, что знают, каково это – оказаться с тобой в постели с трезвым, если уж в «никаком» состоянии было так хорошо. – Нормально. Я же прекрасно понимала, в каком месте работала, и что за состояние там у мужчин. Так что, все в порядке, честно. Можем тему эту закрыть раз и навсегда. – Стоять и дальше вот так становилось все более неловко, и я попятилась из комнаты. – Ты хотел мне дом показать. Попасть в санузел я бы сейчас не отказалась.

– Говно разговор вышел, – пробормотал Илья себе под нос, явно сильно раздосадованный, и быстро пошел по коридору, махнув мне следовать за собой.

Довел до конца коридора, хлопнул ладонью по выключателю и толкнул дверь в ванную, совмещенную с туалетом.

– Полотенце чистое вон на полках, – указал он кивком, не входя. – Не торопись, я за девочкой присмотрю.

И ушел, хотя мне показалось, что даже сбежал. А я открыла кран и подставила пальцы под струю, дожидаясь теплой, и неотрывно глядя на себя в идеально чистое зеркало.

– Он ничего не помнит, – прошептала и усмехнулась. – Он не помнит меня. И это чертовски несправедливо ведь.

Внутри родилась шальная какая-то решимость. Я пять лет жила воспоминаниями о мужчине, что меня вовсе не помнил. И вот мы опять вместе, и это ненадолго. Возможно, снова всего лишь на одну ночь. Так не будет ли справедливым, если я получу нечто вроде компенсации за эти мои болезненные воспоминания. Повторение той ночи, но так, чтобы он теперь все запомнил. Ну и пусть для него это не будет чем-то знаковым. Пусть я рискую показаться ему долбанутой озабоченной бабой, чьего мужа едва похоронили, а она уже на другого лезет. Какое мне дело до этого, если мы разбежимся потом, и все на этом? Вдруг это станет для меня, наоборот, пилюлей трезвости и забвения, потому что все окажется совсем не так, как я запомнила, и я смогу дальше жить, закрыв эту страницу своей жизни, как это сделал Илья.

– Правильнее будет сказать, что он ее и не открывал, по сути, – пробормотала, умываясь и собираясь с духом.

Вышла из ванной, увидела Горинова, стоящего в дверях спальни и неотрывно смотрящего на Нюську. Он повернулся ко мне, и все внутри трусовато задрожало, когда я пошла на него, не позволяя себе передумать.

– Я не боюсь того, что у тебя есть эти самые задние мысли, – шепотом выпалила, становясь перед ним. – Я хочу, чтобы они были. И не только мысли.