Глава 8

Облажался я. Вот полдороги в башке гонял, как поделикатнее объясниться с Инной насчет прошлого, а вышло все равно через жопу. Лучше бы и вовсе этого разговора не заводил, чем вот такое. Оно, конечно, мне гора с плеч от знания, что я ее не принуждал и не навредил ничем. Но то, когда она осознала, что я, мудака кусок, ничегошеньки не помню… Такое лицо у нее потрясенное было, пусть и на долю секунды, пока с собой не справилась. Как если бы я ее под дых ударил и дыхание вышиб. Гадом наипоследнейшим себя ощутил, аж кишки узлом скрутило. Спрятала она свой шок моментально, но чудным образом успел он на меня перекинуться. Не знаю, как и назвать, что это было. Расшатывающая и до костей пробирающая смесь изумления и возбуждения вкупе с дурацким любопытством. Что я, на хрен, той ночью творил-то, если она и пять лет спустя так реагирует? Неужто такие чудеса исполнял, что запал настолько женщине в память? А ведь могло быть. Если мне с залитых глаз поблазнилось, что я с женой опять, вот и устроил ураган в постели, чтобы и не думала об уходе снова. Ну да, типа стояком, что той иголкой можно было сшить обратно то, что развалилось задолго до того момента, только я замечать не хотел. А было нам с Инной, видать, обоим космос со всеми звездами, судя по ее реакции, а я по факту ничего не помню. Лошара и пьянь. Еще и сознался в этом напрямую. Говорю же: лучше бы молчал как партизан. И так-то стыдом придушивало, а теперь только хуже стало. Был я в глазах женщины просто подонком, что попользовался и сбежал, а сейчас еще и алконавт конченный, что сам не помнит, что во хмелю творит.

А что в этом самое хреновое? То, что женщина эта мне внезапно нравится. Нет. Не так. Я ее хочу, да так, что стоит чуть расслабиться и позволить себе на самую малость подумать в этом направлении, и прошибает по-жести прям от паха до крышки черепа, затылок мигом дыбом и обратно вниз прямо чистым пламенем проливает, глаза застилая. И при этом сквозь пелену полыхающую абсолютно четкое понимание просвечивает: не просто по бабскому телу и сексу я оголодал. Все дело в Инне самой и моем осознании, что у нас уже все было. Разум не помнит ни хрена, но что-то другое, что под ним и гораздо больше и мощнее, ничего не забыло. И тянется, просит, требует повторения.

Но обойдется. Потому как после моего выступления с «я ничего не помню» и еще большего дерьма с «ты на свой счет не принимай» никаких вариантов на повторение. Да вообще, чё за херь дикая! Она вдова моего командира, только его похоронила, в проблемах, походу, по уши, а я о каких-то вариантах член в нее пристроить втихаря размышляю? Ох*ел, Илюха, или совесть совсем потерял? Отставить быть озабоченным мерзавцем!

Бегство Инны в санузел позволило мне продышаться и хоть немного себя в руки взять. Трезвей, Горе, трезвей, ну же!

Привалился плечом к дверному косяку и уперся взглядом в мирно спящую малышку. Инна ее уголком покрывала прикрыла, торчит одна пушистая светловолосая макушка. И цвет волос точно такой, каким я запомнил у моей Ликуси в тот последний раз, когда видел ее вживую. Это сейчас она фотки как ни пришлет, так каждый раз новый. То черный до синевы, то красный, последние вон были вообще зеленый окрас и железка в носу блестит. По моде так сейчас у молодежи. А пишет мало совсем. Привет-дела-хорошо-пока.

В груди заныло вдруг от звука тихо текущей воды в ванной и вида ребенка, спящего в моей спальне. Как же, оказывается, пусто я живу. Дом этот здоровенный купил уже после отъезда своих. Вот и зачем он мне был одному? Надеялся, что вернутся мои, и вместе заживем? А ведь да, поначалу. И работы в частном доме-недострое завались было, и за ней от реальности и пустоты прятался. Все пытался вылепить в реале ту самую мечту, которую вынашивал последние годы службы. Что уйду в отставку и увезу своих из города в такие вот хоромы на природе, и заживем наконец. И в тот самый последний момент, когда глумливо ржущий боевик уже вел по моему горлу ножом, не торопясь и смакуя свое подлое торжество, я почему-то именно о том, что вот такой жизни у нас с Риткой и Ликой так и не будет, сожалел. Не о том, что сдохну, связанный, весь поломанный от побоев, брошенный на колени перед этими тварями, и, вполне может быть, что не найдут нас с Громом и не похоронят по-людски. Черт знает, что в голову лезет тогда, когда понимаешь, что вот она – твоя смерть уже в действии. Наверное, это и было тогда запоздалое понимание, что же должно быть для меня самым главным, то, к чему необходимо стремиться. Дом, в котором не пусто, потому что там живет твоя семья, и детская головешка, торчащая из-под покрывала в постели. А лучше не одна. И шум воды в ванной, где плещется женщина, от взгляда на которую все мужское в тебе закипает, и от предвкушения ее появления ощущаешь себя голодным юнцом. А в итоге у тебя лишь холодная сталь у горла и искаженные злобой и презрением бородатые рожи незнакомцев и врагов.

Бля, вот это меня как мыслями-то приложило и до чего донесло!

Чисто инстинктивно, как не делал уже давненько, я схватился за шею, растирая ее, и пропустил момент, когда Инна почти бесшумно вышла из ванной, настолько выпал из действительности от своих размышлений пополам с воспоминаниями.

Дернулся от ее прикосновения к плечу и тупо смотрел, как беззвучно из-за грохота крови в моих ушах двигаются ее губы.

– Что? – хрипанул и сглотнул начисто пересохшим горлом.

Инна замерла напротив, кажется, еще бледнее, чем была, глаза огромные, темнее темного, сейчас широко распахнуты. Глядит снизу вверх на меня требовательно и решительно. Капельки воды на ее резных ключицах блеснули в неярком свете ночника, заставляя меня заметить, как она взволнованно дышит. Мордой бы уткнуться, языком пройтись по этим выпирающим косточкам, от вида которых у меня внутри вдруг больно и распирает. Жаром вмазало по мозгам, хлынуло по венам, врезало в пах жестко. Еще одна извилистая водяная дорожка побежала от виска вниз по щеке, оставляя пробуждающий во мне дикую жажду след до уголка ее рта. А я ведь реально окочурюсь, иссохну, если не вберу эту крошечную каплю со вкусом ее кожи.

Что она сказала? «Я не боюсь». И про мысли. Что хочет, чтобы они были.

– Я… – Не понимаю, о чем ты? Да хер там! Считаю, что это опрометчиво и неуместно? Да в п*зду!

– Я хочу… – повторила Инна, чуть еще подаваясь ко мне, и конец, меня сорвало.

Все, что навалилось на меня с того момента, как ее увидел: вся смута, похоть, память неосознанная, чисто телесная, но настолько неожиданно непомерно весомая, будто действительно все эти годы копилась и ждала момента врезать – все это рвануло из меня, и меня к ней. Мир кувыркнулся, пол вон из-под ног, воздух – чистый пламень, и женщина напротив еще жарче – чистое солнце, в которое я упал. Лапой одной жадной с пальцами врастопырку в волосы на ее затылке, захватывая, фиксируя, отбирая шанс отступить и отказать. Второй – жестко ее к себе за талию, и тут же, только вжался стояком ей в живот, вниз, стискивая ягодицу сквозь ткань. И ртом к ее губам, что раскрылись сразу, впуская мой язык, позволяя бесчинствовать, соглашаясь на все и сразу. Целовал, глотая ее вкус и стоны взахлеб, мял всю, тискал, не в состоянии понять, отчего же так дико прет меня: от того, что узнаю я эту женщину на ощупь, или оттого, что вспоминаю. Втирал ее в себя, размазывал прямо беспощадно, как если бы она была бальзамом целебным, а я сплошной раной, не позволяя оборвать поцелуй. Но мало мне стало исцеления, мало ее только по мне, мне нужно в нее.

Подхватил ее, такую мелкую и хрупкую, под ягодицы, оторвался, грюкнувшись затылком об стену позади.

– Стоп? – прохрипел, задыхаясь и давая Инне последний шанс.

– Нет-нет-нет! – зашептала она срывающимся голосом и потянулась обратно, цепко обвиваясь вокруг меня.

Все, похрен теперь. Что бы там ни было, оно потом будет.