Глава 9

Не ошиблась я в первый момент, увидев Илью на кладбище, ничего я не забыла. Ни аромата, ни вкуса, ни интенсивности объятий, что случилось пережить той ночью. И сейчас не было у меня ни секунды на привыкание к чему-то незнакомому, я в его жар, в кольцо сильных рук шагнула, как домой вернулась. Все таким моим, родным ощутилось, даже колкость его бороды, чего не было тогда. А больше всего поцелуи Ильи были моим тем самым, без чего как будто и не дышала по-настоящему эти пять лет. Долгие, жадные, как если бы и их одних могло ему хватить, воздух у меня отбирающие и требующие начать вдыхать его одного. Он с первым же меня словно опустошил, сделал невесомой, способной взлететь, и я цеплялась за его плечи, обвивала руками и ногами почти судорожно, отчаянно боясь, что меня унесет от него, а я боюсь потерять и самую каплю нашего контакта.

Илья подхватил и понес, снова и снова проходясь губами по моему виску, скуле, щеке, а я вертела головой, стремясь поймать его губы своими.

– Тише-тише, Инуш! – прошептал он, обхватив затылок и останавливая суматошные движения. – Целуешь так, что в голове муть и звон, не вижу ни черта. Споткнусь – зашибу, не приведи Бог! Дай хоть до дивана донесу тебя, нежная ты моя.

Разве я нежная? Я жадная, голодная, по нему истомившаяся, давно уже не верившая, что еще хоть раз коснусь.

Илья не сел, скорее уж, рухнул на диван, располагая меня на своих коленях, и тут же компенсировал мне краткий перерыв новым долгим-долгим поцелуем, опять поселив в моей голове выжженную страстью пустоту. Отстранил за плечи едва дышащую, добрался до молнии на платье на спине. Я, жалобно застонав, потянулась за новой дозой его дыхания и вкуса, но он остановил меня, снова придержал за плечи, с которых столкнул ткань.

– Тихо-тихо-постой, девочка! – пробормотал он хрипло. – Дай насмотрюсь сначала.

Растопырив пальцы, коснулся щеки и повел ими вниз, слегка надавливая и при этом глядя неотрывно своими глазами, провалами в чистое темное пламя, и часто громко сглатывая.

– Смотри, какая ты… – едва слышно сказал, проводя по моей шее вниз до ключиц. – Лебедушка прямо… Нежная… Белая…

– Илюш! – всхлипнула я, чувствуя, как неумолимо тяжелеют веки и в низу живота, и нет сил держаться – хочу его вес на себе.

– Жарко, милая, – новый шепот, и не вопрос, а его признание. Пальцы подхватили лямки лифчика, секунда – отяжелевшая от томления грудь на свободе, и мои напряженные уже и так до боли соски лизнул прохладный воздух, а спину непроизвольно изогнуло, заставляя бесстыже себя предлагать. – Жарко-жарко… как не сгореть, когда ты такая.

А ты гори! Гори, как я горю, пусть от обоих ничего не останется!

Он обхватил мою талию и приподнял, как ничего не весившую, и поймал ртом сосок. Влажный огонь этой ласки мгновенно ослепил, меня еще сильнее выгнуло, чуть не ломая в спине, в лоне спазм, крик рвался, и только самые остатки разума, что напоминал: мы не одни, вынуждали сжимать челюсти и кусать губы, не позволяя ему разрушить тишину дома.

А Илья не щадил меня ничуть. Целовал грудь жадно, как если бы его голод неутолимый изводил, втягивая соски глубоко, натирая языком, выпускал, дразнил, сжимая губами, и опять присасывался, удерживая на весу, как покорную куклу. Я то роняла руки, содрогаясь под приливом тяжких сладких волн, что порождали во мне его ласки, то цеплялась за его бритую голову, прижимаясь, подставляясь под них еще сильнее.

Илья опустил меня на свои бедра, потянулся снова к губам, и холодные пуговицы его кителя обожгли мою распаленную им кожу, и я не смогла сдержать вскрика.

– Вот зараза… – задыхаясь, просипел Илья и вскочил вместе со мной. – Прости, лебедушка моя. Совсем одурел.

Он поразительно бережно, несмотря на явную торопливость из-за нетерпения, уложил меня на диван на спину и принялся расстегивать пуговицы чуть подрагивающими руками. И при этом не сводил взгляда своих неумолимо выпивающих мою душу глаз с меня. Скользил им от моего лица, по телу и обратно, заставляя чувствовать его так же отчетливо, как и прикосновение. И мое тело на это так же, как на физическую ласку, и реагировало – в пояснице невыносимо гнуло, а бедра дрожали от потребности раскрыться широко, приглашая и приветствуя. И я не стала запрещать себе ничего из этого. Прогнулась, вставая на голову и на пятки, и столкнула прочь еще болтающиес на талии платье и лифчик, прихватив и трусики и наплевав на подозрительный треск. Отбросив, не глядя, клубок ткани, вытянулась на диване обнаженная для него, смущаясь лишь самую малость. Грудь у меня была немаленькая и в таком положении, наверное, выглядела не слишком эстетично, да и руки не пойми куда девать.

Илья, уже обнажившийся по пояс, замер надо мной. Он и до этого смотрел так, что дышать едва могла, а сейчас и вовсе воздуха не стало.

– Инуш… – выдохнул он и медленно опустился на колени перед диваном и мною, открыто предлагающей ему всю себя.

Уткнулся лицом между грудей, дразня кожу колкой щекоткой бороды, скользнул одной рукой между моих моментально раздвинувшихся ног, пальцами второй, что я мигом зацеловала, накрыл губы, и дальше просто утопил в беспощадном пекле нашего общего вожделения. Только поцелуи, скольжения жадно поглощающего его рта, ладони, блуждающие по моему дрожащему телу, сменяющие друг друга раз за разом. Повсюду: от моего лица и губ и до внутренней стороны бедер и истекающей влагой для него сердцевины. Бесстыже все так, что просто край, сладко так, что сознание почти ускользает от перегрузки. И снова губы к губам, язык, что приносил соль и мускус моего собственного вкуса в дикой смеси со вкусом Ильи. А я плавилась, гнулась, кусая губы до крови, плакала самыми счастливыми за всю жизнь слезами. Слезами узнавания, потому что вот таким я моего Горинова и запомнила по той единственной ночи: неостановимым ураганом, запросто подхватившим и унесшим меня из реальности, ненасытным именно к поцелуям, лепящим меня властными и жадными прикосновениями, как горячую покорную глину. Он меня поглощал, ласкал так, как никто и никогда – упиваясь не собственными ощущениями будто, а моими. И взял тогда, когда я уже не помнила себя от похоти. Накрыл собой, замкнув наши рты новым поцелуем и поймав вырвавшийся крик от его первого проникновения. Мои внутренние мышцы как взбесились, сокращаясь вокруг его твердости, отчего меня всю неумолимо дергало, истязая предчувствием оргазма, но не позволяя в него упасть.

– Инуш-Инуш… – застонал сдавленно сквозь зубы уже Илья. – Что же ты жадная такая… Словно голодная совсем.

Совсем, не представляешь и насколько. Обхватила его ногами, уперлась пятками в поясницу, выгибаясь навстречу сама еще медленным толчкам, ногтями впилась в спину, прижимая к себе намертво.

– Девочка, тише… – захлебываясь воздухом, ворчал Илья в мое ухо. – Я же давно ни с кем… Приплыву на раз.

В полыхающем сознании взорвалось это его «давно ни с кем» едкой завистью, диким собственничеством, горькой злостью. Не для меня одной он такой. Любая, каждая, очутившись в его постели, может получить запросто все то, что для меня счастье неописуемое.

Вцепилась в его плечо еще и зубами, сдавливая кольцом ноги до судорог в мышцах, обвивая руками сильнее, раня наверняка ногтями и оставляя следы. Ненадолго, но будет мой и мною меченый. Илья содрогнулся, издав долгий стон, и ударил бедрами мощно, больше не жалея. Моя голова запрокинулась, молча держать в себе накатывающий шторм сил не стало. Горинов накрыл мои губы ладонью, приподнялся на одном локте и замолотил, глядя неотрывно и абсолютно свирепо в лицо. Волны эйфории прокатывались по мне раз за разом, подгоняемые, дробимые и усиливаемые его движениями, и они еще не затихли полностью, когда он захрипел, рывком вышел, и по моему животу разлилось горячее семя. А я смотрела и смотрела сквозь ресницы на него, ловя в каждой мельчайшей подробности вид его наслаждения, которое он испробовал со мной.

Когда Илью перестало мощно дергать и он посмотрел на меня еще мутными от пережитого глазами, мне почудилось в них изумленное «как же это можно было забыть?»

Впрочем, это скорее уж морок – отражение моих собственных мыслей. А он… ну просто… давно ни с кем не был.