Глава 10

Меня оргазмом буквально контузило. И это не образное расхожее выражение, я ведь знаю, как это бывает. Ни черта и не смог бы сказать, сколько лежал, размазанный по женщине подо мной – глухой, слепой, подергиваясь безвольной тряпкой с грохотом затихающего пульса в пустой башке. Как не задавил еще ее, бедную, слоняра бессовестный. Но реально развезло, как, наверное, сроду не бывало. Аж страшно на секунду, как опамятовался, стало. Я же не юнец, чтобы так от секса вставляло, так и окочуриться недолго. И кстати об этом…

Вот ведь свинство-то, и это мягко выражаясь, вышло. Друга и командира несколько часов всего назад… а я на его жену…

– Твою же мать!..

Резко поднялся на руках, освобождая Инну от своей туши, и заглянул в лицо. Глаза ее, завораживающе зеленые, закрыты в истоме, ресницы длинные слиплись, по вискам мокрые дорожки. Волосы, длинные, темные, даже в приглушенном свете блестящие, по подушке диванной рассыпаны. На скулах, подбородке и по шее с ключицами розоватые пятна, губы, мною нещадно сожранные, распухли, утратив прежнюю бледность, соски, которые не знаю как и заставил себя изо рта выпустить, покраснели, и опять припасть к ним адски искушают, аж во рту мигом пересохло. А чуть впалый живот влажно поблескивает, уделанный в мою сперму. Бля, ну свинья я, как есть. Мало того, что полез на женщину, пребывающую в явном раздрае, со своим стояком бешеным, так еще и без защиты. Малолетка разве безмозглый, чтобы надеяться на это пресловутое «я вытащу». Вот уж прав Жванецкий: женщины и умные мысли одновременно не приходят. Ну или типа того как-то звучало, главное – суть. Ведь, уже вроде остыв и все понимая ожившими мозгами, смотрю на нее – и внутри опять «хочу» завывать начинает, и аж в груди тесно от понимания, что уже побывала подо мной, вот такая, что смотришь и дуреешь. И до какой же степени я ужраться тогда должен был, чтобы не запомнить такую женщину? Как только не сдох от подобной дозы алкоголя.

Нащупав какую-то тряпку, взялся осторожно протирать живот Инны и тут же залип, что та муха в меду, глазами беспардонными на таком же влажном, сочно-розовом блеске между ее все еще щедро раскинутых передо мной ног. И тут же от паха до основания черепушки прострелило новым остаточным разрядом пережитого удовольствия, да так, что в пояснице чуть не прогнуло. Охереть же можно! Оголодал я, и Инка – баба до того сладкая, что меня пробрало до такой степени, да и продолжает прошибать, и пофиг, что вот только кончил.

– Инуш, ты только не жалей ни о чем, – забормотал, застигнутый запоздалым раскаяньем и заставив себя оторваться от вида, заново сворачивающего мой чердак. – С людьми, когда они в горе и стрессе, чего только не бывает.

Ну да, она-то понятно, что и мужа потеряла, и была в опасности, свойств которой ты, долбоеб, выяснить еще не успел. Ага, присунуть успел, а разговор на попозже отложил. Мужик прям, чё!

Ничего не ответив мне, Инна протяжно вздохнула, вдруг перевернулась на бок и подтянула колени к животу, засопев равномерно.

Я зыркнул снова ей в лицо. Спит! Свернулась почти клубком, потому как прохладно ей обнаженной явно, и спит. А я стою тут над ней, голый, озадаченный, с тряпкой в руке и снова привстающим в рекордные сроки для моих не юных лет членом. *бнуться можно, ситуация!

Мотнув башкой, я осторожно укрыл женщину, сам натянул штаны на голое тело, так как случайной тряпкой оказались мои трусы. Сходил умылся для прояснения мозгов. Не преуспев в этом нисколько. Как им проясниться, если по телу еще вместо крови один жидкий кайф курсирует и начисто любые угрызения совести аннигилирует новыми пробросами от нижней головы-попрошайки о продолжении банкета, раз уж все равно пошла такая безумная пьянка. И, сука, в верхней нечто удивительно созвучное варится, главное. Потому как кому бы одного ТАКОГО раза хватило? Секс, он ведь такая странная и разная штука. Иногда просто пожрать нужно, чтобы совсем унылым голодным и на всех злым говном не стать. А иногда… ни разу не как еда, но жрал-жрал-жрал бы. Мозги вон, тормозов нет, необходимость остановиться или понимание, что не повторить – как серпом по яйцам. Прицельно причем, аж дыхалку перешибает, как от пинка под дых. Та-а-ак, Горинов, чё происходит-то? Или произошло уже все?

Проверил спящую девочку, вспомнил о телефоне, сходил за ним, как был, в машину, сделав уже ставку на отрезвление очень свежим в ночь воздухом. Чуть повозился во дворе с настороженно обнюхавшей меня Махоркой и бесшабашным Табаком, прихватил из «УАЗика» спальник и пошел обратно в дом, заодно проверяя звонки.

Само собой, Гром опять звонил мне. Аж четыре раза. Последний – двадцать три минуты назад. И как же, сука, хорошо, что я забыл долбаный телефон в машине. Потому как, пусть, по трезвому размышлению, секс с Инной был поступком, за которым мне стыдно… сто процентов станет вот-вот и сильно, но п*здец, как кайфово было в процессе. И если бы дружище, мудачина заботливый, обломал это в самый ответственный момент, как это обычно по закону подлости и бывает, я был бы ему благодарен, конечно, но благодарность эта была бы сквозь зубы и ни разу не от чистого сердца.

Остановившись на крыльце, я набрал Никиту и долго слушал гудки. Думал уже не ответит, но раздалось неприветливое и малоразборчивое «какого хрена?» в динамике.

– Ты звонил мне, – напомнил я ему.

– Горе? – походу, ответил он, и на экран не глянув, а судя по голосу, уже надрался в дымину.

– Я. Ты чего хотел-то?

– Хотел… А-а-а! – сумел-таки собрать мозг в кучку Гром. – Слышь, Илюха, ты только эту паучиху не *би! Христом богом заклинаю! Хошь, я тебе завтра девок лучших хоть десяток привезу? Любую дери, а то хоть всех по очереди! Только эту ведьму не…

– Никитос, кончай ты этот бред, а! – раздраженно рявкнул я.

Херня ведь полная, не его дело ни разу, и вообще уже поздно.

– Это ты кончай! На хера исполнил? Не понял разве, что Инка эта мужиков на раз за яйца прихватывает? Глянула пристально, ресничками махнула – и ты уже попер на амбразуры!

– Да какие, к херам, амбразуры? Никитос, проспись давай, а завтра поговорим.

– Поговорим, еще как! – заорал он уже в явном бешенстве. – Это она Петровича в могилу свела, чем хочешь ручаюсь! И над гробом стояла и слезинки не проронила, змеища! То ли дело Танька! Оно же видно, когда баба мужика потеряла, и душа у нее болит, а когда срать ей, только рада!

– Гром, вот мне тебе еще рассказывать, что о таком не судят по слезам? Мы с тобой мало повидали подобного?

– Повидали будь здоров, Илюха, да ты, похоже, в своем лесу все забыл и чуйку потерял. Или пообещала она тебе уже чего? Любви да ласки или бабками командира поделиться?

– Да пошел ты, дебил бухой! – Вот теперь я уже рассвирепел не на шутку, отключился и телефон вырубил.

Все понимаю, горе у нас всех и спьяну можно ляпнуть чего сгоряча, но не такое же паскудство! Совсем Никитос мозги пропивать стал, видать.

Тихо вернулся в дом, расстелил спальник возле дивана, залез в него и приказал себе успокоиться. Взгляд сам собой прилип к свесившейся почти к полу изящной кисти безмятежно спящей Инны. Захотелось вдруг потянуться и губами по выступающим хрупким косточкам пройтись, но тут же и чернющей кляксой начало расползаться в разуме: разве может вот так безмятежно и крепко спать женщина, что только что потеряла любимого мужа?

Устала слишком? Не любимый он был, и в душе ничего от утраты не колыхается? Принято считать, что людям нечистая совесть спать не дает. А у нее, выходит, чистая, и Гром, дебил, городит реальную ересь? Или нет ее, совести этой, вот и под меня сама, считай, запрыгнула и спит теперь крепко?

Да-да, давай, долбоящер, сейчас еще покрути так и эдак в голове и придумай себе полное прощение за то, что полез. Невиноватый я, она сама пришла. Позорище!

Отбой, бля! Завтра разбираться станем.