Глава 15

Илья

— Я хотела забыть своего отчима, — обняв себя руками, Ника смотрит невидящим взглядом в сторону.

— Почему? Из-за того, что он так жестоко избил твою мать, и тебе пришлось бросить учебу в Москве, чтобы вернуться и ухаживать за ней? Из-за этого?

Лихорадочно обдумывая ее признание, перебираю в голове разные варианты. Нику он тоже бил? Еще когда она была совсем юной? До ее отъезда на учебу? Наказывал ее ремнем? Может быть поэтому он переключился на ее мать? Из-за того, что Ника уехала? Но почему она тогда боится быть связанной? Должно быть что-то еще.

Ужас осознания ударяет меня в живот. Господи. Я не хочу этого знать. Но я не могу игнорировать факты. Я не смогу помочь ей, если не буду знать правды. Всей правды. Я должен спросить, но как же мне не хочется услышать от нее то, о чем я думаю. Как бы мне хотелось, чтобы мои суждения были ошибочны. Может быть Ника просто склонна к излишнему драматизму и ищет оправданий своему поведению?

Вздохнув поглубже, пытаюсь подавить тошноту. Тупая ноющая боль в груди мешает задать главный вопрос.

— Что именно ты хочешь забыть, Ника? Почему ты так боишься быть связанной?

Она снова пытается вырваться из моей хватки, и я разжимаю пальцы, убирая руку от ее прекрасного лица. Она тут же опускает голову вниз. Это не та Ника, которую я знаю. Теперь она выглядит побежденной. Никакого огня. Ни следа дерзости.

— Ника! Ответь, — мое сердце теперь колотится где-то в горле.

Я не хочу знать. Не хочу. Но я должен. Не представляю, какие слова подобрать, как мне произнести то, что вертится у меня на языке?

— Он сделал с тобой то же, что чуть не случилось с Юлей, когда ее похитили? Да? — произношу я страдальческим шепотом. Такая непрямая формулировка — это все, что я могу выдавить из себя.

Ника по-прежнему не смотрит на меня. Это нехороший знак. Затем я улавливаю ее еле заметный кивок. Мои легкие сжимаются, воздух болезненно покидает их вместе с ругательствами. С силой впиваясь в свои волосы, я делаю шаг назад и начинаю метаться по хижине, в попытке успокоить свой гнев, который сейчас направлен отнюдь не на Нику. Не хочу пугать ее выражением чистой ярости на своем лице. Поэтому прежде чем снова подойти к ней, останавливаюсь ненадолго перед стеной, где разбилась бутылка. Уставившись на осколки, я вдруг понимаю. Ника так же разбита, как стекло у моих ног.

Ее отрывистый шепот за спиной, та правда, которую я не хочу больше знать, выводит меня из транса.

— Это продолжалось недолго. Когда я стала пропускать учебу и попыталась сбежать из дома, Максим Викторович отправил меня в закрытую академию в Москве. Но ты, наверное, уже знаешь об этом... Могло быть и хуже, — понуро добавляет она.

Как это могло быть еще хуже?

Провожу дрожащими руками по лицу и, развернувшись, медленно направляюсь к ней, все еще стоящей на коленях на полу около кровати. Она вдруг кажется мне такой юной, сломленной. Ее глаза следят за каждым моим движением, ее естественно-смуглая кожа лица сейчас такая бледная.

— В первый раз… — она сглатывает так сильно, что мне видно это. — я боролась с ним, закричала. Поцарапала его. Он… он достал ремень и связал мне руки за спиной. Потом засунул какую-то тряпку мне в рот.

Ей нужно остановиться. Я не могу слышать подробностей. Но продолжаю слушать. Ей это надо. Выговориться.

— Где была твоя мама?

— Она была на работе. А он… он преподавал в университете не каждый день. Иногда днем он был дома.

— Почему ты не сказала ей? Она не знала, — добавляю я. Это не вопрос. По крайней мере я очень надеюсь, что она действительно не знала. Но Яна скрывала многое другое, и про наркотики, и про систематические избиения.

— Нет. Я боялась рассказать. Он пригрозил, что подсадит маму на наркотики. И сошлет в клинику или психушку, а меня убьет. Я поверила. Ради сохранения своей репутации в университете он пошел бы на все.

— Ты не пробовала поговорить с Максимом? Он бы защитил вас, ты же знаешь.

— Ты думаешь это так легко? Рассказать о таком? Ты не представляешь, какого это быть подростком, потерявшим отца, иметь слабовольную мать, бывшую наркоманку, и быть морально подавленной отчимом.

Господи! Бедная девочка. Конечно, молодая запуганная девушка поверила бы всему, что он сказал. Наклоняюсь и помогаю подняться ей на ноги. Ей не нужно умолять меня не связывать ее. Теперь я все понял.

Ее сопротивление. Ее поведение.

Все.

Не зная о том, что именно с ней случилось, я невольно напугал ее. Теперь я чувствую себя полным мудаком и одновременно с этим таким беспомощным. Если бы он уже не был мертв, я бы нашел его и сам убил. Но в моей голове не укладывается, как ее мать не могла заметить того, что было прямо у нее под носом?

— А что насчет царапин? Неужели твоя мама не увидела их у него и не поинтересовалась откуда они?

— Это было только в первый раз. Я слышала, как он рассказал ей какую-то нелепую историю, как он их получил.

— Ты не сопротивлялась после первого раза? — мне нужно было задать этот вопрос, как бы тяжело не было услышать ответ. Я просто не могу поверить, что ее мать не заметила хотя бы чего-то странного. Неужели она бы поверила во второй раз его отговоркам про царапины?

— Он сказал, что если я продолжу сопротивляться, он опять свяжет меня, а потом, чтобы наказать меня за непослушание, пойдет и сделает это с кем-нибудь другим, с тем, кто мне дорог, — она вздергивает подбородок и глубоко вздыхает. Я вижу, что Ника пытается набраться решимости, чтобы продолжить говорить. — Он намекал на Софию. Я просто хотела спасти остальных. Я не хотела, чтобы он сделал это с кем-то еще.

Мне тоже нужно собраться духом, чтобы продолжать этот разговор. Мне совершенно очевидно, что это была одна из его тактик запугивания, манипулирования. Он бы побоялся даже приблизиться к Софии. Я уверен.

— И ты до сих пор никому не говорила об этом?

— Нет. И ты не должен никому говорить. Обещай.

Притянув ее к себе и крепко обняв, касаюсь губами ее волос: — Обещаю.

Это только ее привилегия — рассказать об этом. Я не обману ее доверие. Ника прижимается щекой к моей обнаженной груди, пока я силюсь понять, как вышло так, что никого не оказалось рядом с ней, кто помог бы ей тогда?

Спустя пару минут тишины я все же говорю ей: — Я знаю, что не имею права советовать, но просто послушай. В одиночку трудно переживать это. Если ты расскажешь близким, тебе станет легче. Ты должна довериться им. Твоя лучшая подруга, твоя мама…

— Нет, Илья! Нет! Я не могу сказать маме. Как ты не понимаешь. Не могу.

— Почему? Не отгораживайся от нее.

— Я не могу сказать ей. Во-первых, она будет винить себя, что ничего не замечала и вообще впустила этого мужчину в нашу жизнь. Во-вторых, я боюсь, что она опять сорвется и начнет употреблять, как тогда, из-за папы. Она так купалась в своем горе, и ее даже не остановило то, что у нее был маленький ребенок на руках, — с горечью добавляет она. — Ну, а в-третьих, она может обвинить меня...

— В чем тебя, Ника? Я не понимаю, — вижу, что она опять начинает замыкаться в себе. Поэтому, быстро поцеловав ее в висок, отстраняюсь и опять заставляю посмотреть мне в глаза. — Расскажи, милая.

— Это же очевидно. В том, что он бил ее. Если бы я все рассказала ей тогда, она бы не подвергалась избиениям в течении двух лет.

— Как это может быть твоей виной? — боже! Мне никогда не понять женщин.

— Когда мое поведение резко ухудшилось, я стала неуправляема, и мама согласилась на предложение Максима Викторовича отправить меня в эту почти что тюрьму — Высшее учебное заведение закрытого типа, как они себя называют. Я думаю, что отчим так озверел и начал бить маму, потому что лишился своей игрушки после моего отъезда. Если бы я только могла рассказать кому-то раньше... Моя вина. Теперь понимаешь? Я не могу сказать ей.

— Если вы поговорите по душам, тебе станет легче. Вам обеим станет. Вы не сможете быть по-настоящему близки, если ты не откроешься, не доверишься.

— Нет. Все не так.

— А София? — пробую зайти с другой стороны.

— Если я расскажу Софии, узнают все и тогда они будут смотреть на меня с жалостью, возможно и с презрением. Я не хочу этого.

— Никто тебя не осудит, никто не будет смотреть с жалостью. Все только поддержат тебя!

— Нет! Я не смогу смотреть людям в глаза. Так стыдно...

— Тебе нечего стыдиться, Ника. Просто поверь мне. Разве я смотрю на тебя как-то по-другому? — обхватив ее лицо, двумя руками, заглядываю ей в глаза.

— Если узнают все, узнает и мама. Вдруг она и правда пристрастится к наркотикам из-за чувства вины? Она ничего не должна узнать, Илья. Я не должна перекладывать на нее эту ношу.

— Тебе необязательно нести эту ношу в одиночку. Теперь я знаю. Ты всегда можешь поговорить со мной, если тебе это будет нужно.

Ника ничего не отвечает, но я улавливаю, как она еле заметно качает головой в отрицании. Я не должен сейчас давить на нее, но второго шанса поговорить откровенно может больше и не представиться. Мне нужно попытаться еще раз переубедить ее.

— Я же хочу как лучше. Как вы сможете быть по-настоящему близки, если она не знает о тебе столь важного? А Юля с Софией? Они бы все поняли. Я слышал, что вы с Юлей отдалились друг от друга после того случая в ресторане.

— Они все знают меня. Они знают! То, что со мной случилось, это не все, что определяет меня. Это не все, кто я есть. К тому же, это уже все в прошлом. Я не хочу об этом ни с кем разговаривать.

— Нет, не в прошлом. Тебя не отпускает это. Ты ведь продолжаешь ходить по сомнительным заведениям, ищешь случайных связей с этими отморозками. Может быть, вместо этого тебе попробовать поговорить обо всем, что случилось с тобой, со специалистом?

— Психолог не поможет мне, когда он вернется за мной.

— Почему ты думаешь, что он вернется? — похоже, что этот страх преследует ее до сих пор.

— Он говорил мне, что мой отъезд ничего не изменит. Он не отпустит меня, — в ее глазах неподдельный ужас. — Когда он слишком сильно избил маму, и об этом узнали все, только тогда он уехал. А все потому, что испугался гнева Максима. Но я не верю, что он уехал навсегда. Однажды он вернется за мной. А вечеринки... сначала я ходила на них, чтобы забыться. Да... — продолжает она монотонным тоном. — Но однажды я случайно познакомилась с одним парнем, который оказался каким-то криминальным авторитетом или что-то вроде. И тогда у меня родилась идея, что если я буду крутиться в обществе подобных опасных типов, если заручусь их покровительством, то, когда он вернется, он не посмеет меня тронуть. Испугается.

— Каким образом заручиться покровительством? Ты же понимаешь, что все имеет свою цену. Это не выход, Ника.

— Это был бы мой выбор — быть с ними. Я их не боюсь. Эти бандиты, ты думаешь он плохи? Но они не скрывают того, кто они есть. Законопослушный, уважаемый всеми профессор университета — вот кто настоящий монстр, не они. Но человек в тщательно отутюженной, наглухо застегнутой рубашке и в галстуке, на публике вещающий с кафедры о прекрасном, а за закрытыми дверьми снимающий маску и претворяющий в жизнь свои темные извращенные фантазии. Ты знаешь, что самое смешное? Что он искусствовед! Человек с тонкой душевной организацией! Вот, как о нем отзывались в университете! — в ее голосе проявляются истерические нотки, а лицо теперь раскраснелось от долгой и эмоционально тяжелой речи.

Это хорошо, что она кричит. Пусть выпустит это.

— Он просто трус, Ника. Ничтожество и трус с очень низкой самооценкой, который стремился поднять ее путем унижения женщин. Но ему не удалось это. Не удалось сломить твой огонь. Я вижу его. Сейчас я имею в виду не твои дикие выходки. Но тебя саму. Это есть в твоем взгляде, в твоей осанке, в твоей улыбке. И этого никто не отнимет у тебя. Ты сильнее, чем ты думаешь. И ты прекрасна. Никогда не забывай об этом, — ну вот я и сказал то, что думаю о ней на самом деле.

Мне трудно представить, каково быть на ее месте, но почему-то кажется, что вполне возможно, будь на месте Ники кто-то другой, его реакции могли быть еще более отчаянными. Некоторые люди никогда не оправляются. Я верю, что Ника сможет. И я вкладываю всю веру в свой взгляд, когда мягко касаюсь подушечками пальцев ее лица, обвожу линию подбородка и чувственные губы.

Она внимательно смотрит на меня, как будто пытаясь поверить моим словам, и добавляет уже спокойнее.

— Мне страшно, что однажды он вернется. Поэтому я пошла тогда в ресторан «Палермо», туда, где крутится «элита» криминального мира нашего города. Я позвала с собой Юлю, потому что она была такая грустная и потерянная. Я не хотела, чтобы она впала в зависимость от Никиты. Я думала, он просто играет ею. И уж конечно не предполагала, что за пару часов в хорошем ресторане в центре города с ней случится что-то плохое.

— У вас с Юлей обязательно все наладится, — успокаивающе глажу ее по спине. — Поэтому ты живешь в общаге? Боишься, что он вернется?

— Отчасти. Так у него будет меньше шансов найти меня. К тому же, я не могу смотреть маме в глаза. Не могу жить в том доме, где все произошло.

Я хорошо подумал над всеми рисками, и у меня нет сомнений в том, что я собираюсь сказать ей. И мне плевать, если у меня будут проблемы с Никитой или Максимом из-за того, что я нарушил приказ, наш кодекс — держать в тайне все наши темные дела.

— Тебе не нужно больше бояться, Ника. Он не придет и никогда больше не обидит тебя.

— Почему ты так уверен? Ты не можешь этого знать, — обреченно вздыхает она.

— Я знаю наверняка. Я не должен тебе этого говорить, но... — не могу смотреть, как она страдает. Не могу позволить, чтобы она и дальше жила в страхе. — То, что я скажу, строго между нами. Он не сможет обидеть тебя, потому что находится на глубине двух метров в одном из лесов к югу от города, разрубленный на мелкие куски и залитый кислотой. Не знаю, откуда именно Матвей берет ее, но поверь мне, эта дрянь растворяет любые мягкие и твердые ткани без остатка. От него даже пыли не осталось. Ничего. Не нужно бояться, детка.

Я специально говорю ей такие подробности, чтобы перед ее мысленным взором предстал детальный образ. Ведь мы больше верим чему-то, когда сами видим это, чем когда просто слышим. Если ее мозг нарисует достаточно подробную картинку, она быстрее поверит в эту правду и действительно перестанет бояться.

— Вы... вы «Беркуты» убили его?

— Я не могу сказать тебе большего. Главное, что тебе не нужно бояться.

— И давно вы его убили?

— Я не утверждал, что его убили мы, — я знал, что за моим признанием последуют вопросы.

— Давно? — она убирает мои руки от себя и отодвигается подальше, сверкая глазами.

— Он умер, как раз перед тем, как ты вернулась в город.

— Сразу после того, как избил маму... — она напряженно обдумывает услышанное. — Столько времени! Почему мне никто не сказал? Я каждый день жила, как в аду. Боялась засыпать, думая, что он вернется за мной, — она вскакивает с кровати, в миг превращаясь из запуганной девочки в дикую кошку. — А мама знает?

— Официально для всех он уехал из города, — уклончиво отвечаю. Про то, что его убила ее мать, защищаясь, этого Ника никогда не узнает от меня. Не уверен, поможет ли ей это знание или сделает только хуже, но знаю, что Яна слезно просила не рассказывать об этом ее дочери. Мне остается лишь надеяться, что Ника поговорит с мамой по душам. И тогда та сама откроет ей свою страшную тайну. Они обе снимут груз с души. — Повторяю, ты ни с кем не должна это обсуждать.

— Почему мне никто не рассказал? Почему ты не рассказал? — она выкрикивает, вряд ли слыша меня сейчас.

— Я не знал, что ты боишься его возвращения. Никто не знал, Ника. Если бы ты рассказала…

— О боже! Все это время я ходила по сомнительным местам, знакомилась с этими… А это оказалось все зря? — она потрясенно говорит, обращаясь скорее к самой себе. — Я каждую ночь вздрагивала в постели от шорохов! Не подходи ко мне! — кричит она, когда я встаю с кровати и пытаюсь обнять ее за плечи.

— Я вообще не имел права тебе рассказывать. Но вот я говорю. Так в чем я виноват перед тобой?

— Отойди от меня, — сейчас она полностью охвачена истерикой.

— Ника, послушай, никто не знал, что он с тобой сделал, — отвечаю ей как можно спокойнее, надеясь, что слова и тембр моего голоса помогут ей успокоиться.

— А если бы знали, вы бы рассказали? Что еще вы скрываете? Как я теперь могу доверять тебе? — она переходит на шепот и слабеет прямо на глазах.

— А что я сделал такого, чтобы ты перестала доверять мне? Я сейчас поделился с тобой очень серьезной и опасной тайной, хотя и не должен был. Я не враг тебе.

Весь ее адреналин вышел. Кажется, что она сейчас рухнет на пол. Теперь осознание новой реальности, что можно жить без страха и напряжения, и ее потрясение от того, что она наконец выговорилась, выпустила эту боль, словно забирают у нее все силы. Подхожу к ней ближе и, поцеловав ее в лоб, все же обнимаю. Ника больше не сопротивляется.

— Важно то, что теперь ты знаешь. И что все плохое закончилось, — шепчу ей на ушко. Мои руки скользят по ее плечам ниже и ниже, пока наши пальцы не переплетаются.

Она сжимает мою ладонь, и это хороший знак.

Поднимаю ее на руки и укладываю обратно в кровать. Сам забираюсь к ней под одеяло, крепко прижимая к себе.

— Ты хороший человек, Илья, — говорит она спустя минуту.

Если бы она только знала всю правду обо мне, она бы так не думала.

— Ты можешь обнимать меня так, пока я не усну? — ее робкая просьба пронзает меня в самое сердце.

— Я буду обнимать тебя всю ночь. Я не отпущу тебя, Ника.

Я жду, что она начнет плакать, высвобождая часть тех эмоций, которые она сдерживала в себе все это время. Но Ника не делает этого. Что сильно беспокоит меня. Ведь мне самому хочется плакать за нее, за то, что ей пришлось пережить в столь юном возрасте.

— Ника, — провожу губами по ее щеке. — Я прошу тебя в будущем всегда говорить мне правду, обо всем. Это было нехорошо для меня, и совершенно точно было нехорошо для тебя, что мне пришлось действовать вслепую последние пару дней. Я ведь напугал тебя, и за это прости меня.

Она ничего не отвечает, и через некоторое время ее дыхание становится ровным. Она наконец проваливается в спасительный сон, только вот я теперь не могу. То, что она поделилась со мной, это хорошо. Для нее. Но это еще далеко не все.

Уткнувшись носом в ее волосы, я думаю о том, что я могу сделать, чтобы помочь ей. Не уверен, что у меня получится. По крайней мере до тех пор, пока она сама не захочет принять руку помощи и что-то поменять. Я знаю это наверняка, потому что сам когда-то был таким, как она. Я так же как Ника пытался излечиться алкоголем и сексом на одну ночь. Это был простой способ избежать реальности, забыть о прошлом, о том, что я сделал. Я пытался наказать себя драками. Когда Матвей протянул мне руку, и буквально за шкирку вытащил меня со дна, это было только началом. Все изменилось по-настоящему, когда я сам принял такое решение.

Я могу подставить Нике плечо, на которое она сможет опереться, но путь своего выздоровления она должна будет пройти сама. Совершенно точно не поможет, если я буду все время рядом, контролируя ее, не давая возможности выпить. Ей придется развить внутреннюю самодисциплину. А для этого мне в свою очередь придется отстраниться.

Но не сейчас. Сейчас она еще не готова. Я знаю, каким будет мой следующий шаг.

Под утро у меня затекает рука, на которой Ника спит, но я сдерживаю свое слово и не выпускаю ее из объятий.