Глава 32

Утомленная стрессом и холодом, в дороге Ника задремала. И не проснулась даже, когда я нес ее в дом.

Мне хочется носить ее на руках все время, даже когда в этом не будет нужды.

Укутав ее поплотнее в одеяло, устраиваюсь рядом на кровати, разглядывая ее. Мой взгляд фокусируется на ее губах. Любуюсь их чувственным изгибом и каждой маленькой черточкой. Мне жизненно необходимо прикоснуться к ним. Заново узнать их мягкость и бархатистость. Но я не хочу тревожить сон Ники.

— Привет! — она шепчет, отрывая меня от созерцания ее губ.

— Ты проснулась, — едва касаясь ее кожи, провожу дрожащими пальцами по ее щеке. Веду дорожу по тонкой шее, пока моя рука не останавливается, замирая на ее ключице.

— Где это я? Это не моя квартира, — она приподнимается на локтях и осматривается. — Это твоя комната? Да? — в ее голосе проступает благоговение.

— Наша.

— Что? — она переводит на меня затуманенный ото сна взгляд.

— Наша комната.

Ника шумно втягивает в себя воздух и, кажется, перестает дышать. Затем она садится, подтягивая колени к груди, и отодвигается от меня.

Мы все еще на одной кровати. Но теперь невыносимо далеко. Мне до боли необходимо быть ближе.

Беру ее руку в свою и поглаживаю, избегая области запястья, которое я смазал мазью.

— Мы вместе, — стараюсь звучать уверенно, а у самого сердце в пятки уходит от одной только мысли, что она не захочет меня. Больше нет.

— Вместе? — Ника хмурится.

— Да, — киваю. — И теперь эта комната наша.

В ушах шумит от участившего пульса, когда в ее глазах я не читаю какой-либо радости по этому поводу.

— Нет, — Ее голос звучит негромко — так, что сначала кажется, что мне это только послышалось.

— Что?

— Нет, Илья. Мы не можем быть вместе. До тех пор, пока ты не расскажешь мне, что с тобой случилось.

— Я не могу рассказать и без тебя не могу, — произношу отрывисто. — Если ты узнаешь, ты больше никогда не посмотришь на меня так, как раньше. И это убьет меня.

— Тебя преследует то, что ты отнимал жизни? В этом все дело?

От ее слов мой желудок сжимается, а ладони холодеют.

— Это всегда были те, кто заслужил смерть. Террористы, убийцы, позже при работе на «Беркутов» — растлители малолетних, насильники, наркоторговцы… у меня никогда не было проблем с тем, чтобы нажать на курок. Моя рука ни разу не дрогнула. Я ведь прошел кучу психологических тестов перед тем, как меня взяли в спецотряд. Я был готов к тому, что делал.

Это правда. Но не вся.

— Очевидно, все оказалось не совсем так, как ты себе представлял, когда шел в армию с мыслями сделать этот мир лучше, спасти кого-то. Так?

В удивлении отстраняюсь от нее, чувствуя себя пойманным в ловушку.

— Это были просто безликие цели.

— Всегда?

— Да.

И это самая большая ложь, которую я когда-либо говорил.

Еще пару минут она смотрит на меня открыто и ласково, взглядом приглашая довериться ей.

— Прощай, Илья, — ее голос пропитан печалью.

Глядя на то, как она встает с кровати и направляется к двери, становясь с каждым шагом все дальше от меня, я тону в отчаянии. Из меня вырывается крик, прямо из глубины груди, поднимая на поверхность всю боль и сожаление, которые на самом деле никогда и не были захоронены.

— Нет! Только не уходи!

__________

Ника

Застываю посреди комнаты и оборачиваюсь. Я почти тону в омуте его темных глаз под густыми ресницами, готовая принять от него все, согласная на любые его условия. Но потом в моей памяти всплывают его же слова, обращенные ко мне, и усилием воли я произношу:

— Мы не сможем быть по-настоящему близки, если не будем знать друг о друге самого важного. Ты же сам меня учил этому. Доверяться близким.

— Я не могу говорить об этом, — повторяет он. — То, что случилось... к нам это ни как не относится.

— Разве ты не хочешь поделиться со мной? После всего, что было между нами. После того, как я рассказала тебе все о себе. Тебе единственному, — когда он не отвечает, я пячусь спиной в сторону двери, пока еще не готовая отвернуться от него полностью. — Я ухожу. Ты не готов открыться мне.

— Дело в другом. С тобой сделали что-то плохое. А я… я сам сделал что-то ужасное. Если я расскажу, ты возненавидишь меня, — на его глазах выступают слезы.

— Этого никогда не случится, — уверяю его. Он молчит. Лишь умоляюще смотрит на меня. — Илья, ничего не получится. Так нет.

Когда я стою уже у самой двери, его, наполненный болью крик, останавливает меня, пронзая сердце и сбивая с ног.

— Я убил ребенка.

Мне приходится выставить обе руки вперед, ища опору у стены. Наверное, это была трагическая случайность. Он не мог. Не стал бы. Уже через секунду я понимаю, что это была не случайность, когда он добавляет мертвым голосом.

— Один целенаправленный, меткий выстрел. Прямо в голову.

Мне не послышалось. Не послышалось. Он действительно все это сказал только что. Все вокруг исчезает. Сейчас существуют только белая стена прямо перед моими глазами и его голос, в котором столько отчаяния, когда он продолжает.

— Ника. Я все расскажу. Только не уходи, прошу.

Мне страшно обернуться, но я ведь сама так долго ждала этого. Чтобы он открылся мне. Я должна сосредоточиться на этом, и на том, что ему должно быть, сейчас гораздо тяжелее, чем мне. Так что я заставляю себя медленно повернуться, прислоняясь спиной к стене.

— Сначала присядь, — он умоляюще смотрит на меня.

Почти не видя от пелены слез, упавшей на глаза, я возвращаюсь к кровати и чувствую, как Илья усаживает меня, сам опускаясь передо мной на колени. И тогда он начинает рассказывать.

— В одной из миссий на Ближнем Востоке мы базировались в маленькой деревне. Некоторые жители относились к нам с опаской и недоверием, другие дружелюбно. Но открытой неприязни никто к нам не выказывал, — он делает паузу и переводит дыхание. — Мы покупали у местных свежий хлеб и их традиционные лепешки, подбрасывали детям наш сухпаек.

Он кладет ладони на матрас по обе стороны от меня и отводит взгляд в сторону, прежде чем продолжить.

— Разведка доложила, что среди жителей могут быть сторонники террористов. Но мы долго не могли вычислить, кто. Оказалось, это была семья булочника. Однажды утром мы с моим напарником засекли, как пекарь поправляет своей дочери пояс смертника под широким платьем, дает в руки корзину со свежеиспеченными лепешками и отправляет ее к нашим парням. Она ни у кого не вызвала бы подозрений.

— Что было дальше? — спрашиваю, когда Илья замолкает на долгую минуту.

— Ей было от силы пятнадцать. Совсем еще ребенок. Ее отец… он поцеловал ее в лоб. Сделал орудием убийства и поцеловал в лоб, прежде чем отправить на верную смерть. Я понимал, что должен сделать то, что нужно сделать. Но я просто не мог. А напарник все шептал и шептал мне в наушник «Чего ты медлишь. Стреляй!», «Ты никогда не простишь себе, если не сделаешь этого». Но я знал, что никогда не прощу себе, если сделаю, — Илья переводит на меня наполненный болью взгляд. — У меня не было выбора, — шепчет он. — Это был легкий выстрел. Чистый. Но не для моей души. Я должен был пожертвовать одним, чтобы…

— Чтобы спасти многих.

— Откуда ты знаешь? Это моя фраза.

— Я слышала в хижине. Ты бормотал ее во сне, — обхватываю его голову двумя руками, не давая возможности отвернуться от меня. — Илья, ты понимаешь? Пожертвовать одним, чтобы спасти остальных.

— Я так и сказал. Мне пришлось пожертвовать девушкой.

— Нет. Я имею в виду другое. Неужели, ты не видишь? Я говорю не о девушке. Она была обречена в любом случае. В ту же минуту, как на нее надели взрывчатку, ее судьба была решена. Ведь так и работает этот пояс? Да? — наклоняюсь ближе к нему. Мой голос дрожит от переполняющих меня эмоций. — Эта фраза о тебе, Илья. Пожертвовать одним. Это про тебя. Ты пожертвовал собой. Своей душой, своим разумом, сделав этот выстрел, чтобы спасти своих товарищей. Спасти многих. Ты герой.

— Никакой я не герой, — хрипит он.

— Ты не должен винить себя. Тебе просто не за что винить себя.

— Это еще не все, в чем я должен признаться, — он кладет свои ладони на мои. — После того, что я сделал…

— После того, как спас других, — перебиваю его.

— После того, что сделал, — настаивает он. — и что видел, я не имею права приводить в этот мир невинное дитя. В мир, где кто-то вроде меня может лишить его жизни. Я просто не могу.

— Ох, Илья…

— А что будет, когда ты захочешь родить ребенка?

— Я еще не думала о детях. Ну, правда, Илья…

— Я не хочу разрушить твою жизнь.

— Ты не сможешь ее разрушить. Ты самое лучшее, что случалось со мной в жизни. И что бы ты себе ни надумал, я не откажусь от тебя. С детьми или без, — соскальзываю с матраса вниз и становлюсь рядом с ним на колени, бережно обнимая его. Любимый мой мальчик с покалеченной душой. — И я бы не отказалась от тебя, сделай ты и впрямь что-то плохое…

— Но я…

— Но ты не сделал, — обрываю его. — Я сказала однажды, что ты герой. И я по-прежнему так считаю. И всегда буду так думать. Мне кажется, что за это я тебя и полюбила.

— Ты… ты любишь меня? — он переспрашивает недоверчиво.

— Конечно, люблю, глупенький.

Илья странно смотрит на меня, потом резко встает с колен, тяжело дыша, и размашистым шагом идет к двери. Не знаю, что и думать. Я сказала что-то не так?

Когда я слышу, как он щелкает дверным замком, все же набираюсь смелости и спрашиваю дрожащим голосом:

— Илья, что ты делаешь?

— Я запираю нас, — он поворачивается ко мне с лихорадочным блеском в глазах. — Теперь мы отрезаны от остального мира. И я не выпущу тебя из этой постели ближайшие сутки, — он подходит ко мне вплотную и, подхватывая меня под мышки, тянет вверх. — или двое.

Затем плавно опускает меня на кровать и начинает порывисто избавляться от своей одежды.

— Это похищение? — спрашиваю, наклонив голову на бок.

— Да. Я больше не отпущу тебя. Не дам тебе уйти. Никогда.

Он не добавляет ничего более, вместо слов опускаясь на мои губы.

Но я уверена, что на языке этих сильных парней «Беркутов» эти слова означают «Я тебя люблю»!