ГЛАВА 5.

Ее звали Фей. Фей Уокер. Вместе со своими родителями она переехала в дом по соседству, когда мне было пятнадцать. И стала первой девушкой, в которую я по — настоящему влюбился. Она была младше меня на год, но уже выглядела убийственно-женственной. Бирюзовые глаза, длинные белокурые волосы, персиковая кожа. Стройная, гибкая, с задорной чертовщинкой во взгляде. Солнечная, яркая, светлая. Ее соблазнительная фигурка только начала оформляться, но уже будоражила мое воображение. Имя Фей удивительно подходило ее прекрасной носительнице. Как-то родители Фей устроили ей день рождения в саду, и среди гостей было много других ее симпатичных подружек. Но она выделялась на их фоне, словно происходила из какой-то особенной избранной касты. Белое платье нежно обтекало стройную фигуру и словно струилось по телу, светлые волосы, завитые в объемные локоны, обрамляли кукольно-красивое личико с огромными сине-зелеными глазами и полными губками. Это была магия. Я просто прилип к окну своей спальни. Смотрел и не мог оторваться. Она меня заворожила, околдовала. Я думал о ней постоянно, еще до конца не осознавая природу своих чувств. У меня щемило в груди, когда я видел, как она спускается со ступеней своего дома и плавной походкой направляет в сад или на улицу.

Ее оформили в другую школу, и я мог видеть Фей только возле дома и на заднем дворе, где она иногда качалась на качели или ухаживала за цветами. Летом, когда было особенно жарко, я подглядывал из окна своей спальни, как она загорала на небольшом балкончике в бикини, темных очках и шляпе, под которыми прятала от солнца свое прекрасное лицо. Мне кажется, она знала, что я за ней наблюдаю, потому что с каждым разом ее купальники становились все откровеннее, а позы все эффектнее. Девчонка играла со мной или ей просто было скучно в своем огромном доме, где она часто оставалась одна. Ее родители уезжали на разных автомобилях в противоположные стороны и возвращались только вечером, предоставляя Фей самой себе. Иногда мы сталкивались на остановке, где ждали каждый свой школьный автобус, но никогда не здоровались, не заговаривали друг с другом.

Все так и начиналось. С переглядываний, наблюдений тайком, жарких мальчишеских фантазий по ночам. Отец довольно быстро раскусил мою заинтересованность соседской девчонкой, и прочитал целую лекцию о том, что я еще слишком юн, чтобы увлекаться девушками, и мне надо больше думать об учебе и поступлении в колледж. Мама, разумеется, его в этом поддержала. Близился конец года, тесты, контрольные. И я на время отвлекся от своей навязчивой влюбленности в соседскую девчонку. На лето она куда-то уехала. Я тогда чуть с ума не сошел, выглядывая Фей каждое утро, но она так и не появилась до осени. Может быть, родители отправили ее к родственникам или куда-то еще. Мои родители не поддерживали приятельских отношений с соседями. Круг их общения ограничивался коллегами отца и подругами мамы. Очень узкий круг.

Мне исполнилось шестнадцать, и я начал встречаться с Глейдис, одной из дочерей маминых приятельниц, чтобы как-то отвлечься от тоски по Фей. Потом с ее подругой, с подругой подруги. Так получилось, что все мои первые девушки были немного старше, на год, полтора, и, конечно же, научили меня «плохому». Не обошлось без небольших неловких моментов и смущения, но достаточно быстро освоился, распробовав всю прелесть физических отношений. Точнее, это тогда я думал, что всю. Время и опыт доказали обратное.

Родители ни о чем не знали. Летом можно найти массу мест для уединения. Дикие пляжи, заброшенные дома. Предоставленные сами себе подростки развлекались так, как могли, пока родители работали. И я по большому счету ничем не отличался от других. Возможно, это и был тот самый пресловутый «сложный возраст». Я пропадал целыми днями с приятелями и подружками, развлекался и иногда позволял себе забыть об обычных обязанностях, выполнения которых от меня ждали. Я был так потрясен открывшимся мне удовольствиям, что на какое-то время забыл даже о фантазиях, связанных с пропавшей соседкой. Лето выдалось жарким во всех смыслах. И не менее жарким стало начало осени. Когда начались занятия в школе, и я вдруг заметил, как сильно изменились мои одноклассницы за пару месяцев, и они точно так же отметили метаморфозы, произошедшие со мной. Мой марафон по покорению новых и новых крепостей продолжился. Хотя чаще всего и покорять никого не приходилось. Девочками двигало любопытство, подстегиваемое сплетнями о моих победах, которые начинали потихоньку расползаться по школе. Разумеется, они были преувеличены раз в десять, но я не торопился разубеждать желающих отведать запретного плода девчонок. На самом деле тех, с кем все получилось, было не так и много. Шесть, может, семь. Я не считал. Гормоны кипели, я и просто получал удовольствие от жизни, считая, что мне сказочно повезло. Мало кому так легко удается за одно лето уложить на лопатки столько девчонок. Я этим не гордился, но определенную дозу уверенности и шарма к своему образу плохого парня получил. Однако официальной подружкой так и не обзавелся, хотя предложения поступали. И не раз, и даже не два. Я хочу сказать, что меня сложно было назвать испорченным парнем. Нет, я им не был. Я воспитывался в семье полицейского и медсестры, и каждый день слушал реальные истории о том, чем заканчивается для некоторых подростков жажда приключений. Слишком много примеров, жизненных и наглядных. Слишком сильно я ценил то, что имел, чтобы разбрасываться направо и налево и связываться с плохими компаниями. А в нашей школе были разные парни. Некоторые выпивали, курили, употребляли наркотики, прогуливали занятия, выглядели так, словно неделю не мылись. Я всегда считал подобный образ жизни неприемлемым и был благодарен отцу и матери, что они воспитали меня иначе.4f7b7c

Все прекратилось, когда в середине осени вернулась Фей, повзрослевшая, вытянувшаяся, длинноногая. Она выглядела задумчивой, немного бледной, загадочной и недосягаемой. Вся обретенная за бурное лето уверенность разбилась, стоило мне столкнуться с Фей лицом к лицу на злосчастной остановке. И, наверное, в этот момент, когда ее большущие бирюзовые глаза скользнули бегло по моему лицу, я начал понимать, что влип по-крупному. Изначальная симпатия и влечение как-то незаметно переросли в нечто большее, но я еще не находил названия новому чувству. У меня горело в груди, когда я смотрел на нее. От волнения пересыхало во рту, в голове ни одной здравой мысли. Наверное, в ее глазах я выглядел идиотом, который бесконечно пялится на нее и не решается на первый шаг.

Все изменилось промозглым ноябрьским утром в воскресение. Мама готовила обед, отец уехал по делам, а я развлекал Эби и Гектора на заднем дворе, поглядывая через кованые прутья забора в сторону соседского дома, из которого внезапно послышались громкие крики и ругань, и через пару минут на крыльце появилась Фей в одних джинсах и просторной голубой футболке, в домашних тапочках. Рыдая в голос, она сбежала со ступенек и рванула к воротам на улицу. Я сам не заметил, как проделал то же самое, и мы оказались на тротуаре одновременно. Она замерла, уставившись на меня полными слез глазами. На ее щеке алел след от пощечины. Меня охватил гнев на ее предков, посмевших ударить собственного ребенка. Мои родители никогда даже голос на нас не повышали. Фей всхлипнула и опустила голову, спрятав лицо за спутавшимися волосами.

Я ничего ей не сказал. Просто взял за руку, и, окликнув близнецов, отвел к нам. Мама напоила всех горячим чаем со свежеиспеченными бисквитами, проявив тактичность и не задав ни одного каверзного неловкого вопроса. Фей постепенно отогрелась, расслабилась, успокоилась и даже начала смущенно улыбаться. А я просто был счастлив от возможности видеть ее так близко. Чуть позже я проводил Фей домой, хотя меня не оставляла тревога за то, как встретят ее родители, но она заверила меня, что все будет в порядке и мне с тяжелым сердцем пришлось уступить. Мы обменялись телефонами и договорились иногда созваниваться. Я позвонил ей уже через час, и мы проболтали почти до утра. Сейчас я даже не вспомню, о чем, я нес всякий бред, лишь бы просто слышать ее голос.

Разумеется, с этого горького, но поворотного события мы больше не могли притворяться незнакомцами и дальше. Утром вместе шли на остановку, болтая обо всем на свете, после школы встречались в городе и часами гуляли по паркам и улочкам Сент-Луиса, бродили по набережной, поедая хот-доги, и глазели на прибывающие в порт суда. Когда у меня оставались карманные деньги, я приглашал ее в кафе или пиццерию. Мы не целовались, не говорили о чувствах, но возникшее между нами притяжение ощущалась обоими, и порой мы страшно смущались, встречаясь взглядами и теряя нить разговора.

Фей оказалась именно такой, какой я ее себе и представлял. Веселой, умной, очаровательной, полной идей, планов и амбиций. Она мечтала стать адвокатом или банкиром и никак не могла определиться с выбором. Ее успеваемость была высокой по всем предметам, как и у меня, и время для окончательного решения у Фей оставалось не так уж и много. Всего два года до выпуска. Кстати, она так и не рассказала, из-за чего так сильно поругалась с родителями. Я спрашивал, но Фей каждый раз меняла тему, мгновенно мрачнея и меняясь в лице. Иногда она уезжала на день или два, и говорила мне, что гостила у тети в Рокфорде, откуда переехали ее родители. Возвращалась Фей всегда замкнутая и печальная. Во время наших прогулок не смеялась и шутила, как обычно, а молчала, словно размышляя о чем-то своем. Все мои попытки разговорить девушку не увенчались успехом, но через пару дней она снова менялась, и все возвращалось на круги своя… до следующего отъезда. Я предположил, что она просто скучает по своим друзьям, оставшимся в родном городе. Так уж вышло, что в наших отношениях я много додумывал и сочинял. Фей казалась искренней, живой и открытой, но на самом деле, даже спустя три месяца плотного общения, я знал о ней не больше, чем в первое наше свидание. И хотя девушка с охотой рассказывала о своих планах и мечтах, о любимых фильмах и книгах, жаловалась на слишком строгих преподавателей в школе и глупых одноклассников, но она никогда не говорила о семье, о своем детстве, о родителях и своей тете, к которой периодически уезжала. И я снова сочинил, что, возможно, тетя была больна, а Фей ездила к ней, чтобы поухаживать и отсюда такая отрешенная тоска в ее глазах при возвращении.

Когда в город пришла зима, и стало совсем холодно, мы прятались от морозов в кино. Брали места на задние ряды. Там же и перешли к поцелуям. Я пытался не забывать, что Фей всего пятнадцать, но это было чертовски сложно, когда, увлекшись, я забирался ладонями под ее свитер и сжимал теплые упругие груди в кружевном бюстгальтере. Оттягивая белье вниз, я кружил большими пальцами по твердым соскам, и она тяжело дышала мне в губы, пока я творил своим языком нечто невероятное у нее во рту. Она никогда не прикасалась ко мне ниже пояса, как и я к ней, но у меня в глазах темнело от желания, и я с огромным трудом заставлял себя вспомнить, что мы находимся в кино. Мне безумно хотелось забраться под ее свитер не только руками, но и лицом, прикоснуться языком к бархатистой коже, к чувствительной груди, но это было невозможно. После таких киносеансов я ночи напролет лежал без сна, глядя в потолок и умирая от болезненного желания. Я сбрасывал напряжение руками, как и большинство парней моего возраста, но облегчение длилось недолго. В школе были проверенные безотказные девчонки, которые могли бы мне помочь, но я даже мысленно не допускал подобного. В моей голове, в фантазиях и мечтах была только Фей. Единственная. Фей. Фей. Фей.

В таких муках я дожил до весны. Мне исполнилось семнадцать, а через месяц, в конце мая и у Фей намечался день рождения. Ее родители снова устроили праздник в саду, но меня, разумеется, никто не пригласил. Мы старались держать в тайне свои встречи. Это произошло, само собой. Мы не сговаривались, словно без слов понимали, что ни с той, ни с другой стороны не встретим понимания и одобрения. Для них мы были еще детьми, и, по их мнению, наши мысли должны быть заняты исключительно учебой и грядущими вступительными тестами в колледж. Нет, они не были против, чтобы я встречался с девочками из школы, и часто спрашивали, нравится ли мне кто-то, но я на уровне подсознания чувствовал, что расскажи я о Фей, нас обоих ждут неприятности. Отец не просто предупреждал меня еще год назад, он в ультимативной форме потребовал держаться подальше от дома Уокеров. Без объяснения причин.

Скрываться от родителей было тяжело и мучительно, я не привык и не умел врать, и каждый раз, возвращаясь домой слишком поздно, и, придумывая очередные вечерние занятия в школе или посиделки с приятелями, или написание доклада в библиотеке, я чувствовал себя паршиво и старался быть идеальным и послушным сыном в оставшееся время. Помогал отцу с легкими ремонтными работами по дому, в гараже, занимался с близнецами, читал им, подтягивал по тем предметам в школе, которые им не давались, а таким таких было немало. Я мыл посуду, готовил завтрак, если мама не успевала, вернувшись с ночной смены из больницы. И все равно, каждый раз, озвучивая очередную ложь, я ощущал себя предателем. Мне казалось, что они знают, видят насквозь, но закрывают глаза или ждут, когда я признаюсь.

За праздником в честь шестнадцатилетия Фей я наблюдал со своей территории, зорко отслеживая наличие парней. Но я зря волновался — среди присутствующих двух очкастых ботаников серьезных конкурентов я не увидел. Музыка, торт, танцы и даже шампанское — стандартная программа. Все разошлись уже в сумерках. В спальне Фей загорелся свет, и она сама позвонила мне на мобильный телефон, сообщив, что родители уехали праздновать дальше, и она абсолютно одна дома. Намек был вполне прозрачным, и я поспешил им воспользоваться. Стащив из бара бутылку какого-то вина, я, крадучись, пробрался к запасному выходу мимо гостиной, в которой родители смотрели телевизор.

Я набрал номер Фей, оказавшись возле ее дома, и она открыла мне двери со стороны сада. Держась за руки и хохоча, как парочка идиотов, мы поднялись в ее комнату. Фей успела сменить к моему приходу нарядное темно-синее платье на длинную футболку и джинсовые шорты, а волосы заплела в густую косу. Дом у Уокеров был шикарным, а спальня Фей — небольшой и уютной, это все что я успел заметить, потому что всем моим вниманием владела сводящая меня с ума именинница. Без косметики и взрослящего ее на пару лет вычурно-нарядного платья она выглядела очень нежно и трогательно. Поставив бутылку на прикроватную тумбочку, я взял Фей за руки и нетерпеливо притянул к себе. От нее пахло ягодами, мятой и чем-то еще, чувственным, пряным, пробуждающим все мои сдерживаемые месяцами инстинкты. Я набросился на нее с поцелуями, жадными, жалящими, ворующими дыхание из легких. Вырвав свои руки из моей хватки, она уперлась ладонями в мою грудь и скользнула пальцами вниз, изучая рельеф. С тех пор, как мы с Фей начали встречаться, занятиям споротом я стал уделять еще больше времени, и результат не заставил себя долго ждать. Отец недоумевал, чем вызвано мое повышенное рвение к тренировкам, но с радостью подсказывал необходимые упражнения для рельефного пресса, бицепсов, трицепсов и прочих мышц, на которые пускают слюни девчонки.

— Нет, Джером. Подожди. Я не за этим тебя позвала, — бормотала Фей, когда я отрывался от ее губ, чтобы насытить легкие кислородом.

— Не могу ждать, — хрипло шептал я, опаляя ее губы горячим дыханием, она дрожала в моих руках, в глазах горел тот самый пожар, который сжигал меня самого. Я видел, как гаснет ее сопротивление в расшившихся зрачках, и снова впился в податливые нежные губы девушки. Забрался под ее футболку, накрывая ладонями теплые холмики, и ощущая, как бешено бьется ее сердце, как напряжены соски под тонким бюстгальтером. Мне не терпелось увидеть ее грудь при свете, без одежды, прикоснуться, попробовать на вкус. Ее смущение, робость, близость и самое главное кровать в метре от нас лишали меня разума и последних каплей терпения.

— Подожди… Я должна что-то сказать, — выдохнула Фей, когда я позволил нам обоим вдохнуть воздуха. Мои ладони скользнули ей за спину, уверенно расстегивая бюстгальтер.

— Я люблю тебя, Фей. Не обижу. Не бойся меня, — проговорил я, прислоняясь на мгновение своим покрывшимся испариной лбом к ее. Она посмотрела мне в глаза со странным отчаянным выражением. Фей хотела меня точно так же, как я ее. Я чувствовал это, видел в глубине темных зрачков.

— Я тоже тебя люблю, Джером, — шепнула она едва слышно, и, взявшись подрагивающими от волнения пальчиками за край моей футболки, стянула ее через голову. Другого приглашения мне и не требовалось. Судорожно раздевая друг друга, мы упали на кровать, задыхаясь от восторга и нетерпения, когда наши обнаженные тела наконец-то соприкоснулись и соединились в одно целое.

В первый раз все случилось слишком быстро. Я был немного сконфужен и смущен, ища оправдания в слишком долгом ожидании и напряжении, в котором провел почти полгода, не позволяя себе перейти условно установленные границы. Но обезоруживающая нежность Фей, ласковый шепот и блуждающие по моему телу ладони, развеяли все тревоги. Второй раз мы не спешили, прочувствовав каждый момент соединения наших тел. Юных, горячих, страстных. Мы не могли насытиться дуг другом, не находили сил разорвать объятия, запутавшись в сбитых простынях, счастливые, потрясенные, наполненные удовлетворением и слепящим непередаваемым счастьем.

Потом она лежала на моем плече, слушая, как гулко бьется мое сердце и чертила круги на вздымающейся от тяжелого дыхания груди кончиками длинных пальцев, а я задумчиво гладил ее спину левой рукой. Мне было хорошо и спокойно рядом с ее теплым стройным телом, доверчиво прильнувшим к моему. И тогда я думал, что ничто и никогда нас не разлучит. Я был счастлив, влюблен и так… наивен.

— Пообещай, что никогда не бросишь меня, Джером, что защитишь, — потребовала она, приподнимая голову и упираясь подбородком в мою грудь. Фей посмотрела в глаза с нечитаемым выражением, заставляя мое сердце стучать еще быстрее. Я убрал упавшие на ее лоб спутанные влажные локоны и взял в ладони красивое личико Фей.

— Никогда не брошу, — пообещал я, всем сердцем веря в данную клятву. Я пропустил мимо ушей ее просьбу защитить ее, не придал ей должного значения. Конечно, я готов был защищать ее от любых напастей, оберегать и лелеять и мне казалось это естественным желанием, не требующим конкретики. Фей взяла мою правую ладонь и поцеловала белесые выпуклые шрамы, на месте которых когда-то были здоровые пальцы. Это показалось мне невероятно трогательным жестом, от которого мое сердце болезненно трепыхнулось в груди.

— Ты расскажешь мне, что произошло? — спросила она, сжимая в своей ладони мою искалеченную руку.

И я рассказал. Ей единственной. Я рассказал Фей все, о чем не знали даже родители. Я говорил им, что все забыл, что помню только детский дом и воспитателей, но это не было правдой. Я все помнил. Деревянный дом с покосившимся забором и скрипучей калиткой, тетю Тоню, пирожки в школьной столовой. Белый снег, дрожащий на маминых ресницах в то самое утро, когда она несла меня на своих руках. Наверное, ей было тяжело, мне было пять, уже большой ребенок. Но ее руки крепко держали меня, она ни разу не остановилась, словно убегала от кого-то. Я рассказал обо всем этом Фей. Про вокзал, про мать, которая ушла за билетами и не вернулась, про то, как я побежал ее искать и заблудился, а потом чуть не замерз. Про больницу, в которой очнулся с сильной болью и уже с перебинтованными кистями и ступнями. Про то, как ждал ее, как верил, что она заблудилась и непременно найдет меня. И про утренник в детском саду под Ростовом и Спенсеров, которые подарили мне новую жизнь. Фей слушала меня, не перебивая, время от времени прикасаясь горячими губами к впадинке на моем горле, когда внезапно у меня не хватало слов, и я начинал задыхаться. Сильнее сжимала руками мои плечи, словно пытаясь защитить от страшных воспоминаний.

Когда я замолчал, она горько плакала, уткнувшись носом мне в грудь. Ее горячие слезы проникали мне прямо в сердце, на время, залечивая старые раны. Я чувствовал, что Фей тоже есть что сказать, что ее сжигает не меньшая боль, которую я порой читал в красивых и печальных глазах Фей, но она так и не решилась открыться мне.

Я придумал себе собственную версию и поверил в нее. Я не был у Фей первым парнем. У меня имелся опыт с девственницами и разницу я знал, но не спросил у нее ни о чем. Сам не знаю почему. Может быть, стоило это сделать. Но мне казалось, что ее грусть и потаенная печаль, тот скандал с родителями, с которого началось наше общение, связаны именно с этим фактом. Я боялся причинить ей боль, обидеть, оттолкнуть. Я ждал, что она найдет в себе смелость открыться мне сама. Я знал, что она хорошая девушка, честная, скромная и искренняя, не похожая на других девчонок, которые пробуют секс ради любопытства и потому что так делают все их подружки. Для меня Фей была невинной и настоящей, особенной и неповторимой. Кем бы ни был тот парень, я был уверен, что сейчас для нее существую только я.

Можно ли влюбиться в семнадцать лет? Конечно. Именно в этом возрасте, а то и намного раньше случаются самые безумные чувства. Но можно ли полюбить в семнадцать? По-настоящему, глубоко и на долгие годы? Когда я говорил Фей, что люблю ее, я верил в это, но не осознавал всего смысла сказанных слов. И только спустя время я понял, что это было то самое чувство, глубокое, настоящее, а не вызванное взрывом гормонов и похотью.

Сколько раз на протяжении долгого периода времени я вспоминал ее взволнованный шепот: «Пообещай, что никогда не бросишь меня, Джером, что защитишь меня». Я обещал ей, и не сдержал слово. Бросил, не защитил. Я часто задавался вопросом, что чувствовала Фей, когда однажды утром я навсегда исчез из ее жизни, а на месте моего дома осталось пепелище. Страдала ли она? Плакала ли? Что ей сказали о том, что случилось с моей семьей. И сказали ли? Как сложилась ее жизнь? Счастлива ли она или так же, как я, одинока?

Вспоминая о Фей, о первой и единственной девушке, которая вошла в мое сердце легко и без стука и поселилась в нем на долгие годы, я понимал, что подобного чувства не смогу испытать ни к какой другой. Слишком часто и многих мне приходилось терять. Я никогда не пойду на такой риск снова.

Давно утратив юношеские мечты и иллюзии, я все еще тосковал по первой любви, потерянным счастливым дням и жарким стремительным встречам украдкой, которых нам досталось не так много, и которым не суждено было повториться, но я еще не знал самого страшного. Того, что заготовило нам коварное и непредсказуемое будущее.

Я не сдержал клятву, данную шестнадцатилетней Фей Уокер в порыве страсти. Жизнь распорядилась так, что мы оказались оторваны друг от друга. Один день разделил мою жизнь на «до» и» «после», отобрав всех, кого я любил. Но даже в самом жутком сне я не мог предположить, что однажды, спустя много лет, я стану тем, кто, глядя в прекрасные бирюзовые глаза Фей, уверенной рукой выпустит пулю в ее висок.