Глава 20

Дэниел

Воздержание капризная сука с проблемами абстиненции.

Мой член ненавидит меня. Мое тело ненавидит меня.

Я ненавижу себя.

Но не настолько, чтобы сломаться.

До этого я пережил полторы недели без секса. Что такое четыре дня?

Очевидно, около четырех десятилетий в человеческих годах, судя по моим подростковым заскокам, когда в поле зрения появляется эта проклятая девушка.

Неважно, во что она одета, в платье, простые джинсы или длинный халат. Все, что я чувствую, это необходимость трахнуть ее, пока ни один из нас не сможет нормально дышать.

В тот вечер, сразу после того, как она сказала мне слово на букву «Е», а я без обиняков заявил, что она может идти сосать, я столкнулся с ней на кухне, когда она готовила абрикосовый сок. Я готов поставить свою карьеру и левое яйцо на то, что она пьет его, потому что этот фрукт больше всего напоминает персики. Но в любом случае, когда моя рука нечаянно коснулась ее, она посмотрела на меня с таким снобизмом, что я был одновременно тверд и раздражен, как огненный шар.

Она показала на себя и сказала:

— Это запрещено.

Затем откинула свои локоны и направилась обратно в свою комнату.

Я вынужден был остановить себя, чтобы не пойти за ней, иначе у нас на руках было бы убийство второй степени.

Мы с моим членом до сих пор не решили, что мы думаем о ее вновь обретенной уверенности. Она сияет, как ангел, парящий над плечом Бога. Не то чтобы она не обладала уверенностью несколько недель назад, но она держала ее в тайне, склонив голову и прикусив язык, сохраняя свою работу и Джейдена.

В последнее время, однако, ее прежняя сущность начала проглядывать сквозь трещины. И как бы мне ни хотелось трахнуть эту Николь до беспамятства, она мне не нравилась.

Она не была уверенной в себе. Она граничила с высокомерием, с наклонностями злобной девчонки и знаком суки на лбу.

И будь я проклят, если не подрежу эти крылья, прежде чем она снова превратится в себя прежнюю.

— Ваш кофе, — мило говорит она, наклоняясь так, что половина ее груди почти вываливается из блузки.

Я хватаюсь за край стола.

Лежать, Джуниор. Еще не пришло твое время блистать.

Притворяясь, что ее не существует — что так же успешно, как игнорировать глобальное потепление, — я делаю глоток кофе и слушаю, как она перечисляет сегодняшнее расписание.

Я выбрасываю кофе в мусорное ведро. Она прерывает свою презентацию ведущей.

— Что сейчас не так? Там был ровно один грамм сахара. Я сама его взвесила.

— Слишком горячий.

— Нет, не горячий. Ты просто ведешь себя так без причины.

— Причина есть.

— Просвети меня.

— Мой член закатывает истерику из-за отсутствия губ вокруг него. Если ты хочешь это исправить…

Красные пятна ползут вверх от ее бледного декольте к шее и даже к ушам. Но, к ее чести, выражение ее лица так и остаётся на той снобистской стадии.

Теперь, думая об этом, Николь никогда не была выразительной. Даже в тот день, когда все разбилось вдребезги.

Именно поэтому мне больше нравится ее новая версия. По крайней мере, я могу прочитать некоторые реакции, которые она оставляет незащищенными. Может так же, как она больше не может беспокоиться о том, чтобы скрывать свою красоту, она не может меньше заботиться о том, чтобы запечатать все внутри.

Она улыбается, и это так же фальшиво, как смех знаменитостей из списка А, и так же ярко.

— Конечно.

— Правда?

— Да. Ты просто должен сказать волшебные слова для этого. Повторяй за мной: никаких других людей.

Мои губы кривятся, затем я щелкаю пальцами перед ее лицом.

— Убирайся к черту.

Она поднимает плечо.

— Как пожелаете, сэр.

Ее походка к двери — это эквивалент стриптиз-шоу, за вычетом самой важной части — снятия одежды. Ее бедра покачиваются в той нежной, манящей манере, на которую способна только она.

Перестань смотреть.

Перестань смотреть…

Как только она доходит до двери, то оборачивается.

— Ох, и что бы вы хотели сегодня на ужин?

Эта чертовка знает, что и этим она меня зацепила. Хотя я считаю еду самой отвратительной вещью из когда-либо созданных, ее еда не попадает под эту категорию.

С тех пор как она стала моим личным поваром, я не ем с единственной целью — выжить.

На самом деле мне нравится это занятие, особенно когда Джейден выступает в роли клоуна, а Лолли сует голову куда сочтет нужным. В том числе на столешницу и плечо Джейдена.

Но если Николь думает, что я у нее как кольцо на пальце, то скоро ее ударят по голове последние новости.

— Я не буду ужинать дома.

— О?

Я не поддаюсь на ее попытку поддержать разговор, и точно так же исчезает ее радостное выражение лица.

Верно, детка. Ты должна поработать для этого.

Она прочищает горло.

— Где ты будешь ужинать?

— Это немного выходит за рамки твоих навыков.

— Я просто спрашиваю, не понадоблюсь ли я тебе на деловой встрече или еще где-нибудь.

— Это благотворительное мероприятие.

— Значит, тебе нужен помощник.

— Не совсем, но ты можешь передать мне презервативы или присоединиться к оргии, в которой я планирую принять участие сегодня.

Ее губы сжимаются, прежде чем она выходит и захлопывает дверь.

Хорошо. Теперь она чувствует хоть капельку того гребаного разочарования, которое она ложкой запихивала мне в глотку.

***

Позже вечером я одеваюсь в смокинг, не обращаю внимания на ее взгляды из-за кухонной стойки, позволяю Джейдену обнять меня на прощание и отправляюсь на благотворительное мероприятие.

Называть это мероприятие благотворительным немного натянуто, учитывая, что это способ богачей списать налоги.

В том числе Кинг и Нейт.

Они оба здесь. Нейта сопровождает его молодая жена, которая почти вдвое моложе его, но смотрит на него так, будто он ее рыцарь в сияющем Мерседесе.

Кинг один, потому что шлюхи не для публики, и он активно смотрит на Нейта всякий раз, когда тот прикасается к его дочери или заставляет ее смеяться. Если произойдёт преступление, клянусь, меня не будут втягивать в эту историю в качестве свидетеля.

Нокс присоединяется ко мне с красивой блондинкой.

Боже, неужели я подумал о блондинке и красавице в одном предложении?

Возьми себя в руки, Стерлинг.

Анастасия не похожа на принцессу мафии. Она мягкая, скромная и очень влюблена в моего друга, который еще несколько месяцев назад считал, что у него нет души.

Как и у меня.

Оказывается, я единственный на этой карусели. Кроме Кинга, возможно.

Зачеркните. У Кинга нет сердца, души и многого другого, чем я горжусь.

Обручальное кольцо Анастасии размером с континент, вероятно, было сделано из крови врагов мафии.

Не самая лучшая мысль, когда я целую тыльную сторону ее руки.

— Хорошо выглядишь, Ана.

Нокс пинает мою голень.

— Руки прочь от моей невесты.

— Которую ты заполучил благодаря мне.

Я пинаю его в ответ, когда никто не смотрит.

Он глядит на меня так, словно я проклятый папа римский.

— Как именно ты внес свой вклад? Это было до или после того, как ты почти все разрушил?

— Прямо посередине, вообще-то. Ана, пусть этот придурок знает, что я сыграл важную роль.

— Дэниел был хорошим игроком.

Она смеется, выражение ее лица светлеет, и у меня в животе появляется тошнотворное дерьмо, которое бывает, когда меня вот-вот стошнит.

Вот почему я не люблю блондинок. Они всегда, без малейшего чертового сомнения, выглядят как она в моем испорченном сознании.

— Ты что-то недопонимаешь, красавица. Дэниел кто угодно, только не хороший игрок.

— Твоя зависть заливает пол, Ван Дорен. Каждый человек на планете Земля знает, что я более очарователен, чем ты когда-либо будешь.

— Поэтому ты накричал на двух человек на этой неделе?

— На троих, и они были идиотами. Быть обаятельным не синоним покладистости, а у меня аллергия на глупость.

— Но Нокс прав. Гвен сказала, что ты другой, — без нужды снабжает Анастасия.

Гвен, жена Нейта, ее подруга, и, видимо, сплетни стали их побочным хобби, потому что она говорит:

— С тех пор как у тебя появилась новая помощница. И тоже блондинка. Я всегда думала, что ты нас ненавидишь.

— Да. Без обид.

— Обиделась.

Нокс сверлит меня взглядом.

— Извинись.

— Мне жаль, что ты родилась с отвратительным цветом волос, Анастасия. Ты мне нравилась больше, когда красила волосы в черный оттенок.

— Ты уверен, что это извинение? — она качает головой.

— Единственная версия, которую ты получишь.

Я улыбаюсь, показывая свои ямочки, поскольку они, очевидно, заставляют людей терять бдительность или падать на колени.

За исключением одного гребаного человека, очевидно.

— А теперь, если вы меня извините. Мне нужно поприветствовать нескольких клиентов.

Раунд общения равен лайку случайных постов в социальных сетях и комментариям о том, что люди хорошо выглядят, когда они на самом деле картошка в виде людей.

Возможно, я отношусь к экстравертам, но чрезмерное общение с людьми заставляет меня чувствовать себя… пустым.

Быть может, даже одиноким.

Но моему несуществующему психотерапевту не нужно об этом знать.

— Дэнни!

Девушка в золотистом бросается в мои объятия, как проститутка в стрип-клубе.

— Катерина.

Я целую ее в щеку, чтобы отстраниться, а она едва заметно трется животом о мой член.

Никаких признаков жизни.

Чертовски идеально, Джуниор. Через некоторое время мы обратимся в больницу.

У Катерины богатый отец, который помог ей встать на ноги, но она еще и труженица. Это то, что я уважал в ней, когда мы впервые встретились в университетские годы.

На ней золотистое платье, которое могло бы соперничать с одеждой драг-квин. Она высокая, с изящными изгибами и охренительной задницей и… в общем, это все, что я о ней помню.

И тот факт, что мой желудок терпит десятую часть ее еды.

— Давно не виделись, незнакомец.

Она проводит своим красным маникюром по моему галстуку.

— Я был немного занят.

В попытке переспать со своей помощницей на моих условиях и потерпел неудачу. Не то чтобы кто-то нуждается в этих удручающих подробностях.

— Тогда, наверное, это судьба, что мы встретились здесь.

— Мы крутимся в одних кругах, Кэт. Судьба это последнее, чему ты должна отдавать должное.

— Ой, не будь занудой.

— Не будь безнадежным романтиком.

Это отвратительно.

Все эмоции отвратительны.

Особенно слезливый тип, который многим удивительно нравится.

— Романтика это последнее, в чем я нуждаюсь, — мурлычет она. — Я открываю новый ресторан в Париже.

— Поздравляю.

— Не желаешь перенести эти поздравления в более уединенное местечко?

Нет.

Но у меня нет причин для отказа, поэтому я говорю:

— Веди.

Я хочу проткнуть себя десятисантиметровым ножом и надеюсь, что боль разбудит мой член спящей красавицы.

Катерина отводит нас в комнату с утварью в дальнем конце зала и запирает за нами дверь.

Прислонившись к ней, она начинает возиться со своими едва заметными бретельками.

Она красивая, горячая, с телом, в котором я могу потерять себя часами, и она брюнетка.

Идеально подходит для быстрой интрижки, поцелуя в лоб и переделки Парижа.

И все же мой член продолжает дремать, ожидая поцелуя другой принцессы.

Той самой принцессы, о которой он чуть не начал вести дневник, чтобы запомнить первый раз, когда ему удалось ее запятнать.

Забрать ее невинность.

Оказаться внутри нее.

С другой стороны, Катерина ничего для меня не делает.

Она и в прошлом не делала. Никто из других девушек не делал.

Они были просто необходимостью.

Я уже собираюсь уйти, найти Николь и согласиться на ее условие, положив руку ей на задницу, пока я трахаю ее, когда в тишине раздается грохот.

Сначала я думаю, что нас бомбят.

Привет, террористы и мировой беспорядок.

Но это происходит снова. Стук в дверь. Больше похоже на чертов кулак.

— Кто-то пришел, — хнычет Катерина.

Грохот раздается снова, на этот раз сильнее.

— Ты меня не слышал? — кричит она.

Снова грохот, и я подавляю улыбку. Кажется, я точно знаю, что это за террорист.

Катерина открывает дверь с большим нетерпением, чем ребенок.

— Ты!

«Ты», террористка с самым великолепным лицом, которое только создал Бог, это не кто иной, как Николь.

Она проходит мимо Катерины, ее осанка напряжена, а лицо напоминает суверенитет на картинах.

Но ее тело это мириады движений. Ее ноги дрожат. Ее пальцы подрагивают.

Это едва заметное зрелище. Почему я раньше не замечал изменений в языке ее тела?

Она стоит, между нами, в своем простом черном платье и на каблуках, которые я хочу с нее снять.

Вообще-то, каблуки могут остаться.

Николь не нужно быть яркой или даже прилагать усилия, чтобы выглядеть красиво. Второсортное платье, аккуратный шиньон, немного макияжа, и она готова выйти на подиум.

— Разве ты не ассистентка? — шипит Катерина, явно злясь на Николь за то, что та оборвала ее момент.

— Единственная и неповторимая.

Она улыбается с капающей сладостью.

— Не хочешь поделиться, что ты здесь делаешь? — спрашивает Катерина.

Николь смотрит на меня, потом тянется к лифчику, и мой член как бы воскресает из пепла, как дешевый феникс.

Между ее пальцами лежит пакетик.

— Подумала, что дам тебе презерватив, чтобы он не заразил тебя венерическим заболеванием, которое он передал мне. Хламидиоз. Мерзкое дерьмо, и мы, девочки, должны беречь друг друга.

Катерина бледнеет. Я разражаюсь смехом.

Черт. Эта девушка.

— Это что, какая-то извращенная шутка?

Катерина смотрит между непроницаемым Николь и моим крайне забавным, как зритель на теннисном матче.

— Хочешь увидеть результаты? — Николь начинает поднимать платье.

— Отвратительно. Вы оба.

Катерина бросает на нас взгляд и выбегает из комнаты со скоростью, от которой трещат ее каблуки.

Николь демонстративно выпускает презерватив движением микрофона.

— Слышала, у нее большой рот. Удачной жизни, чтобы убедить кого-нибудь прикоснуться к вашему хламидийному члену, сэр.

— Ты слишком одержима моим членом, ты знала об этом? — я все еще улыбаюсь. — Сначала ты сосешь его как шикарная шлюха, потом скачешь и трогаешь его, когда он рядом с тобой, и не можешь не смотреть, когда он не внутри тебя. А теперь ты пускаешь слухи. Думаю, на похоронах ты не скажешь, что у меня был маленький член, да?

— Этот план в действии, спасибо тебе большое.

— Лгунья. Ты даже принесла презервативы нужного размера. Большого.

— Это часть моей работы.

— Раздача презервативов?

— Не дать боссу загрязнить мир своим семенем.

— Спермой, Персик. Это называется сперма. — я обхватываю пальцами ее затылок и притягиваю к себе. — И тебе лучше быть готовой захлебнуться ею после того, как ты обломала меня.

— Я?

Она играет в невинность, даже когда ее тело трепещет вокруг моего.

Мой большой палец находит ее пухлые губы, и я проникаю внутрь. Она проводит языком вокруг него, облизывая и посасывая, будто это мой член.

Ее глаза встречаются с моими с вызовом, смешанным с дикой похотью, которая сводит меня с ума.

Синдром спящей красавицы выпустил мой член из своих лап, и сейчас он переходит в режим Халка.

Николь хватает мое запястье обеими руками и мотает головой вверх-вниз, делая вид, что сосет мой чертов палец.

Каковы шансы, что он волшебным образом поменяется местами с другой частью моего тела, которая очень нуждается в ее технике?

— Лучше прекрати это, если не хочешь, чтобы тебя трахнули у двери.

У меня хватает приличия говорить непринужденно, почти скучно.

Николь не клюет на наживку, ее глаза продолжают сверлить дыры в моем лице и сообщают что-то, что должно было быть уничтожено вместе с нацистами.

— Ты услышала ту часть, где я буду трахать тебя у двери, без оговорки, что мы единственные друг у друга?

Она отпускает мой большой палец с причмокиванием.

— Ты все равно не можешь касаться других. Катерина, наверное, уже проболталась об эпизоде с хламидиями всем, кто будет слушать. Так что, думаю, ты застрял со мной.

— И ты позволишь мне прикасаться к тебе с якобы венерическим заболеванием?

— Ты уже передал мне, так что это не имеет значения. Считай, что это безвозмездно, по старой дружбе.

— Может, это ты мне передала?

— Кто сказал?

— Мое медицинское заключение и презервативы, без которых я никогда не трахался.

— Ты трахал меня без презерватива.

— Вылетело из головы.

— Ты бы и муравью не позволил выскользнуть из головы… О Боже, ты был слишком взвинчен мной, не так ли?

— Прости, что огорчаю тебя, любимая, но у тебя не золотая киска.

— Нет, она лучше. Сделана из бриллиантов, достаточно твердых, чтобы они проникали в твой стальной контроль. Было больно?

— Что?

— Хотеть меня и отрицать это?

— Не больше, чем твоя извращенная версия ревности.

— Я не ревную.

— Ох, я тебя умоляю. Ты только что пристегнула меня к себе заявлением: «я владею тобой» на глазах у Катерины и сделала так, что она будет об этом говорить.

— Мне бы не пришлось заходить так далеко, если бы ты просто сказал: «никаких других людей». Поэтому мне пришлось импровизировать и сделать это самой. Теперь у тебя нет выбора.

Я ухмыляюсь, и она напрягается.

— Кто сказал? Я всегда могу трахаться с эскортом.

— Ты… ты предпочитаешь платить шлюхам, чем быть эксклюзивным со мной?

— Эскорт, и да. Я не хочу случайно порезаться о твою бриллиантовую киску.

Дрожь одолевает ее сомкнутые челюсти, и влага собирается в ее глазах, заливая зеленый цвет, как смертельный ураган.

— Почему? — ее вопрос звучит призрачным шепотом, когда она сжимает руку в кулак и бьет меня им по груди. — Почему они, а не я? — удар. — Почему никогда не я? — удар. — Что бы я ни делала, ты не смотришь на меня. — удар. — Я прямо перед тобой, почему ты меня не видишь?

Истерика.

Срыв.

Крах.

Я был свидетелем этого в зале суда, когда кто-то достигает предела своих возможностей и его разум рушится.

Когда это становится слишком сложно, и единственный выход это выйти из себя.

Я просто никогда не думал, что увижу Николь в таком положении.

Она бьет везде и всюду, куда может дотянуться, ее лицо в слезах.

Хуже всего то, что, по-моему, она уже не понимает, что говорит или делает. Ее глаза стали стеклянными, и она кажется онемевшей, как в тот раз, когда умоляла меня не делать ей больно, пока я трахал ее.

— Николь, — спокойно зову я, но она может и оглохнуть.

Я сжимаю оба ее запястья в одной руке и толкаю ее, пока она не упирается спиной в дверь.

— Николь!

— Нет, нет, нет…, — повторяет она, ее глаза смотрят прямо сквозь меня, и во второй раз я вижу страх в ее взгляде.

Грубый, чистый страх.

Я собираюсь отпустить ее, но думаю об этом. Я такой ничтожество, что воспользовался ее слабым моментом, и Бог, вероятно, призовет Сатану, чтобы тот вырыл мне более глубокую яму в аду, но если я не сделаю этого, то никогда не узнаю.

— Пожалуйста… пожалуйста…, — умоляет она.

Я крепче сжимаю ее запястья, другой рукой хватаю ее за горло.

— Пожалуйста, что?

— Не делай мне больно… я не хотела.

— Не хотела чего?

— Быть динамо, я не хотела! Пожалуйста, пожалуйста… прости меня, мне так жаль.

Моя челюсть сжимается, а рука дрожит от ярости.

— Что будет теперь?

Ее стеклянные глаза превращаются в водопад слез, когда она бормочет:

— Ты сделаешь мне больно…

Я знаю, что мне пришла в голову эта поганая идея, а Сатана делает заметки в углу, но мне хочется, чтобы земля треснула и поглотила меня в свой ад прямо в этот момент.

— Кто я?

Ее губы дрожат, и слезы падают с ее губ.

— Кто я, блядь, Николь? — рычу я.

Имя, которое она шепчет в ответ, разбивает мой мир на кровавые осколки.