Глава 22

Дэниел

Настоящее

Я собираюсь пробить стену.

Или дверь.

Или, что еще лучше, себя.

Единственное, что меня останавливает, это то, как Николь дрожит и напевает:

— Пожалуйста, не делай мне больно… не делай мне больно, Кристофер.

Этот ничтожный Кристофер.

Ублюдок, которого я должен был прижать, когда впервые увидел, как он нависал над ней, пока она была не в себе.

Когда я подумал, что она намеревалась заняться с ним сексом.

Господи, мать твою.

Что я наделал?

Я смотрю на залитое слезами лицо Николь, на дрожь в ее теле и стеклянный взгляд ее светлых глаз. Они кажутся безжизненными. Мертвыми.

Она вернулась в себя раньше, плакала так сильно, как я ее только видел, и призналась во всем, будто не могла остановиться. Словно она ждала всю свою жизнь, чтобы рассказать об этом ужасном опыте. Из того, что она рассказала мне сейчас, Кристофер изнасиловал ее в домике у бассейна.

Я просила его остановиться.

Я умоляла его остановиться.

Это она говорила. Он ударил ее, и она вспомнила все, что произошло с ней после этого.

Боль.

Беспомощность.

Всё.

Все, что произошло, когда я был разбит на куски после того, как узнал от Астрид, что она видела, как Николь занималась сексом с Кристофером.

Когда, на самом деле, он насиловал ее.

Когда, на самом деле, она беззвучно кричала о помощи.

И поскольку мое эго в форме члена, я сказал Николь, что она ничтожество, когда она пришла, чтобы найти меня.

Сразу после того, как ее зверски истерзал этот чертов подонок.

Стены маленькой комнаты смыкаются, и мне приходится глубоко дышать, чтобы не взволновать ее еще больше. Вот что я делаю с клиентами с неустойчивой психикой — становлюсь якорем, за который они могут держаться. Единственная разница в том, что я достаточно отстранен, чтобы делать это с ними.

Я не могу быть чертовски отстраненным с Николь.

Не тогда, когда ее боль течет в моих проклятых венах.

— Почему ты не попросила Астрид о помощи? — спрашиваю я, сжимая челюсть так сильно, что удивляюсь, как она не ломается.

— Я не была уверена, что видела ее. Думаю, у меня было… сотрясение мозга, и… я не знаю, но у меня пошла кровь после того, как он… закончил.

— Ты ездила в больницу?

Мой голос имитирует спокойствие монаха, в то время как внутренности пылают огнем.

Она неистово качает головой.

— Мне стало лучше после нескольких дней самостоятельного лечения.

— Блядь, Николь, черт! Почему ты не написала заявление?

— Я не могла! — теперь уже она сама кричит, всхлипывая. — Мама была бы так разочарована во мне.

— Твоя мать была гребаной преступницей. Она не имела никакого права разочаровываться в тебе.

— Она была моей матерью. Я тогда ничего не знала о том, что она сделала, и что, по-твоему, я должна была сказать? Я пригласила парня к себе, а он меня изнасиловал? Кто бы мне поверил?

— Они бы поверили медицинскому анализу изнасилования, который сделал бы врач. Ты сказала, что у тебя было кровотечение.

— Оно того не стоило.

— Что?

— Вымазывать имена мамы и дяди Генри в грязи не стоило того. Кристофер был сыном заместителя комиссара. Ему бы это сошло с рук. Они бы сказали, что я попросила об этом.

— Но это не тот случай.

— Может, и так! — она отталкивает меня, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Может, я была глупой, одержимой и слепой, пригласив хищника в свой дом. Это случилось, ясно? Это все произошло, так какой смысл было писать заявление?

— Чёртово правосудие, Николь.

— Мне это было не нужно.

— Я вижу. Судя по тому, что у тебя приступы паники и тревоги всякий раз, когда к тебе прикасаются в сексуальном плане.

— Тогда перестань меня касаться! — она разворачивается и распахивает дверь. — У меня все было хорошо, пока ты не вернулся в мою жизнь.

А потом она выбегает.

Я догоняю ее в мгновение ока, практически подхватываю ее и запихиваю в свою машину. Я напоминаю себе, что мне нужно быть более мягким. Что она только что поделилась травмирующим опытом, о котором никому не рассказывала.

Она и тогда пыталась рассказать тебе, но ты отверг ее, как жалкую мерзавку.

Есть ли способ связаться с восемнадцатилетним мной и задушить его до смерти? Чтобы он понял, кто стоял на его пороге тем вечером?

Это была не просто Николь. Это была Николь, нуждающаяся в помощи. Это была Николь, травмированная, уязвимая и слабая, и последнее, что я должен был сделать, это закрыть дверь перед ее носом.

В тот вечер, когда Астрид сказала мне, что видела, как Николь и Кристофер занимались сексом, я помню, что увидел черноту. Помню это так хорошо.

Это момент, сформировал мою задницу и превратил меня в ненавистника блондинок.

Но когда мир разлетелся на куски у меня на глазах, я притворялся, что все в порядке, и даже дразнил Астрид по поводу ее отношений с Леви.

Я вел себя нормально, пока мое сердце истекало кровью.

Я улыбался, пока меня разрывали изнутри.

Потом, когда Астрид, мой брат и я собрались вместе, чтобы поиграть в боулинг, я помню ощущение конца света, которое сковало мой позвоночник.

Помню, что не слышал ни слова из того, что они говорили. Звуки и цвета стали серыми, и я находился в нескольких секундах от срыва.

Поэтому я сказал им, что иду за выпивкой. Вместо этого я поехал прямо к дому Астрид. К Николь.

Мне нужно было поговорить с ней.

Спросить, какого черта она выбрала другого.

Потом я вспомнил, что я появлялся с девушками у неё на глазах, будто они были блестящими игрушками. Вспомнил, что она часто называла меня другом-неудачником Астрид и смотрела на меня с аристократическим видом.

Я вспомнил, что я был никем.

Но я простоял там, как гад целый час, пока не убедился, что кто-то из соседей вызовет полицию.

Тогда я отправился в винный магазин, напился самого дешевого виски и позвонил первой же девушке из списка контактов.

Тогда-то Николь и нашла меня.

Промокшая под дождем, с глубокими, темными и немного безжизненными глазами, как мне кажется.

Вот так мы и добрались до точки.

Когда я сказал ей, что она для меня никто.

Через несколько недель ее мать арестовали за убийство маму Астрид и чуть не убили мою лучшую подругу во время того наезда.

Вскоре после этого Николь исчезла.

А я уехал из Англии в том же календарном году.

— Я никогда не трахал эту девушку, — медленно говорю я, садясь за руль.

Николь, которая прислонилась к двери, подтянув колени к груди, вздрагивает.

— Какую девушку?

— Ту, с которой ты застала меня тем вечером. Я выгнал ее вскоре после того, как ты ушла.

Я напился еще дешевого виски и всю ночь смотрел на гребаный снежный шар, который она мне подарила.

Это был первый и последний раз, когда я узнал, что такое разбитое сердце. Мучительная боль, эпическое похмелье и модельные блондинки с порочным характером.

Это также включало в себя жизнь с сердцем, в котором находилась дыра размером с кулак.

Я заполнял его выпивкой, сексом и светской жизнью, подходящей для викторианских дворов. Но оно никогда не было полным.

Не совсем.

— Не важно, — шепчет она, ее голос призрачный, немного хриплый.

— Это важно для меня. Я не трахал ее в тот вечер, когда тебя ранили, Николь.

— Я поверила в это. — она смеется, затем разражается слезами. — В ту ночь я могла думать только о том, что ты с ней. Думаю, я должна поблагодарить тебя за то, что отвлеклась. Боже, я была такой глупой.

— Ты не глупая.

Она еще больше замыкается в себе, используя свои колени как броню против всего мира.

Людей.

Несправедливости.

Я слишком близок к тому, чтобы ударить кулаком по рулю и неизбежно убить нас обоих.

Если бы я послушал ее тогда, если бы я не был так погружён в собственную задницу и так настроен на свою наивную сердечную боль, я бы увидел это.

Я бы увидел ее сокрушение и безмолвную мольбу о помощи.

Но я не увидел.

И все последующие недели я активно притворялся, что она вредитель.

Она тоже не смотрела на меня. Даже своих обычных взглядов или надменных замечаний не было.

В тот день, когда с Виктории Клиффорд слетела маска и полиция арестовала ее, Николь сломалась, и, возможно, это произошло не только из-за того, что она узнала, что ее единственный родитель монстр. Возможно, она позволила миру увидеть свои редкие слезы из-за боли, которая гноилась внутри нее в течение нескольких недель.

После того как полицейские вывели ее мать из комнаты, я обхватил Николь за плечи и повел ее в коридор. Несмотря на то, что рана, которую, как я думал, нанесла она, была свежей, кровоточила и отказывалась затягиваться, я все еще ощущал укол в сердце, наблюдая за ее состоянием.

Я все еще хотел увезти ее подальше от разъяренного дяди Генри и убитой горем Астрид. Несмотря на мою преданность к лучшей подруге, какая-то часть меня хотела защитить Николь от гнева, если она или ее отец решат обвинить Николь в действиях ее матери.

И на несколько минут Николь позволила мне обнять ее, молча утешить, пока она всхлипывала и дрожала, как лист во время сильной бури.

Но потом я разрушил заклятие и спросил, как первоклассный идиот:

— Тебе что-нибудь нужно?

Что может понадобиться девушке, которая только что осознала, что ее мать убийца, Дэн? Может, это тебе нужен более работоспособный мозг?

Очевидно, тогда я был в ударе, потому что, когда ее губы дрогнули, я опустил голову и прикоснулся губами к ее губам.

В своем простодушном сознании я хотел только, чтобы ей стало лучше, чтобы она забылась хоть на какое-то время, но в итоге я разорвал швы своего сердца и поцеловал ее с отчаянием безумца. Клянусь, она на краткий миг поцеловала меня в ответ. На какую-то секунду мы были настолько едины, что я не знал, где кончается она и начинаюсь я.

Но затем она стремительно вырвалась из моих объятий и уставилась вперед.

— Мне нужно, чтобы ты держался подальше от меня, Дэниел.

И затем, она ушла.

Через несколько дней она собрала чемоданы и уехала.

Она даже не взглянула на меня. Ни разу. А я думал, что она покончила со мной.

Я думал, что и я с ней покончил.

Прошло столько лет, и я понял, что никогда с ней не покончил.

Не тогда, когда я никогда не начинал с ней по-настоящему.

— Как этот ублюдок… — я прерываю свой напряженный тон и начинаю снова с более холодного. — Как он стал отцом Джейдена?

Подбородок ее дрожит. Толчок. Молчание.

— Он… на самом деле твой сын?

— Нет! Думаешь, я бы позволила этому монстру завладеть мной?

— Я просто спрашиваю.

— Ну, не надо.

— Я на твоей стороне.

Она хмыкает.

— Мог бы и обмануть меня.

— Я действительно на твоей стороне, Николь. Скажи мне… — я поджимаю губы и добавляю: — Пожалуйста.

Опять молчание. Больше пыхтения. Клянусь, салон машины нагрелся на тысячу градусов, и просто чудо, что в этот момент я не въехал прямо в стену.

Николь несколько раз открывает рот, потом смотрит в окно и говорит тихим, задыхающимся тоном.

— После того, как маму арестовали, я не могла заставить себя пойти к ней. Мне было так жалко дядю Генри и даже Астрид. Я планировала учиться в Кембридже, а потом, может, через несколько лет, попросить у него прощения. Он был мне как отец после того, как я потеряла своего, и я по-своему любила его, даже если он не замечал никого, кроме Астрид и ее матери. Я просто хотела начать все заново, построить свою жизнь с чистого листа. Я хорошо училась, делала вид, что мои одноклассники не ропщут за моей спиной, что я дочь убийцы, что аристократы прогнили до костей. Все было хорошо. Мне было хорошо. Меня не волновали ни друзья, ни вечеринки, ни то, что я обычная студентка университета. Я просто строила жизнь. В процессе я игнорировала письма от мамы. Пока два года спустя меня не навестил офицер полиции, который сообщил, что она умерла от рака. Она писала мне об этом. О ее раке и ее борьбе с ним. Я плакала на ее похоронах, на которые пришла сама. Плакала из-за того, как она сформировала мою жизнь, и плакала из-за того, что ее больше нет в ней. Затем, посреди всего этого, я увидела Кристофера с ребенком на руках. Очевидно, он женился на моей маме вскоре после развода с дядей Генри и соблазнял ее задолго до того, как ее арестовали. Он сказал: «Я трахнул тебя только потому, что ты похожа на нее. Теперь, когда ее нет, ты будешь делать это». Я убежала, упала и сломала руку. У меня произошёл эпический приступ паники, и я чуть не попала под колёса машины. Не думала, что, увидев его снова, у меня будет такая реакция, но это произошло, и я ненавижу ту версию себя, испуганную, неисправную версию. Поэтому я хотела исчезнуть, но он нашел меня, нанёс удар.

Мой кулак сжимается.

— Он…

— Он хотел, но я ослепила его перцовым баллончиком и ударила ногой. Это было так хорошо… так освобождающе. Он оставил меня в покое на некоторое время. Через месяц социальные службы спросили, могу ли я взять опекунство над Джейденом. С ним жестоко обращались, у него имелись синие пятна на спине, и у него развилась астма из-за условий, в которых Кристофер держал его. Я не могла отказать, я просто… не могла. Он нашел меня вскоре после этого, избил до полусмерти, и если бы не сосед, он убил бы меня и Джея. Дядя Генри нашел меня примерно в то же время, но я не могла смотреть ему в глаза.

Это, должно быть, то, о чем мне рассказала Астрид.

— Мне пришлось покинуть страну и сбежать от него. Я бросила университет и использовала остатки своего трастового фонда, чтобы вырастить Джея. Вначале было трудно, и мы много переезжали, пытаясь найти хорошо оплачиваемую работу. Так мы оказались здесь.

В Нью-Йорке.

Там, где я нахожусь.

Мое сердце стучит так громко, что, кажется, она слышит каждый удар.

— Джейден сказал, что Крис навещал тебя, пока ты была здесь.

Она переключает свое внимание на меня.

— Ты спрашивал его об этом?

— Ответь на вопрос, Николь. Что произошло?

— Он хотел, чтобы мы вернулись. Я выгнала его и переехала на следующий день. Это было два года назад. — она фыркает. — Никогда не думала, что он подаст в суд на опеку над Джеем. Он никогда не хотел его.

Но он хочет тебя.

Я не говорю этого, потому что сомневаюсь, что это возымеет положительный эффект. Уверен, что его заморочка с матерью и дочерью это всего лишь фетиш. На самом деле ему нужна была Николь, а не ее мать. Она та, которую он взял силой, и именно с ней он пытался поддерживать связь, будь то через ее мать или ее брата.

Если бы ему действительно нужна была Виктория, он бы сохранил последнее воспоминание о ней, Джейдена, и хорошо его воспитал. Но он позволил Николь забрать его только для того, чтобы у него был повод снова ворваться в ее жизнь.

Этот ублюдок использует собственного сына как инструмент.

Мы подъезжаем к парковке, за которой нависла мрачная туча, но, к счастью, во время поездки не произошло никаких происшествий.

Движения Николь механические и скованные. Она выглядит такой разбитой, расстроенной, что мне хочется сделать это лучше.

Как-нибудь.

Каким-то образом.

Когда мы заходим в лифт, она вытирает лицо.

— Не хочу, чтобы Джей видел меня такой.

Я поднимаю ее на руки, и она задыхается.

— Ч-что…

— Я скажу ему, что ты спишь. Закрой глаза.

Она моргает раз, два, а потом ее тело прижимается к моему, и она закрывает глаза.

Ее руки лежат на коленях, и она выглядит такой уязвимой, как ребенок. И я не могу противиться желанию почувствовать запах ее волос и вдохнуть его. Удержать реальность того, что она выжила.

Что она нашла путь обратно ко мне.

Конечно, Джейден и Лолли бегут к лифту, как только он открывается. Он смотрит на свою сестру, затем сужает глаза на меня.

— Что случилось с Никки?

— Она устала.

— Она никогда не устает.

— Устает, сопляк. Иди смотри своих миньонов.

Он продолжает сверлить меня подозрительным взглядом, даже когда я несу Николь в ее комнату.

— Мы одни, — говорю я ей.

Она не шевелится, вероятно, заснула по-настоящему. Я кладу ее на кровать, снимаю туфли и накрываю ее одеялом до подбородка.

Мои губы встречаются с ее лбом, и я шепчу, обещая:

— Я все исправлю.

Или все, что от этого осталось.

Я выхожу, чтобы принести воды, и вижу, что Джейден стоит напротив, как статуя, в позе демона-стажера.

— На пару слов, Дэниел.

Он больше никогда не называет меня полным именем. Это, а также тот факт, что он не раздражает Лолли, чтобы побороться за награду «Дурак», должно быть предупреждающим знаком..

— Это может подождать до завтра?

— Боюсь, что нет.

Вздохнув, я закрываю за собой дверь и иду за ним в гостиную, где у него стоит корзина, полная вещей с Миньонами.

Он садится на диван, скрестив руки.

— Ты можешь забрать их обратно.

— Уверен?

— Нет… то есть да. Мне нравятся и они, и ты, но мне не нужно ни то, ни другое, если ты обидел мою сестру.

Я бы улыбнулся, если бы не был в двух секундах от того, чтобы взорваться.

— Я не причиню ей боль.

Он сглатывает.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Если ты сделаешь ей больно, я надеру тебе задницу.

— Не сомневаюсь. — я взъерошиваю его волосы. — А теперь иди спать.

— Могу я забрать свои вещи? — спрашивает он смущенно.

— Я никогда не отнимал их у тебя.

— Спасибо, Дэн!

Он тащит за собой корзину и хнычущую Лолли.

Я иду на кухню и сопротивляюсь желанию напиться. Это не выход. Вместо этого я выпиваю чашку воды и набираю номер Нокса.

— Немного не вовремя, приятель, — говорит он, задыхаясь.

— Мне нужна услуга.

— Какого рода?

Его голос трезвеет.

Я не из тех, кто просит об одолжении.

Никогда.

— Мне нужно, чтобы ты свел меня с членом семьи Анастасии.

— На кой черт тебе нужна мафия, если ты адвокат?

— Мне нужно, чтобы они связали некоторые концы с концами, которые не смог связать закон.

Когда я покончу с Кристофером Вансом, он будет желать, чтобы к нему явился гребаный Мрачный Жнец.

Он пожалеет, что прикасался к тому, что принадлежит мне.