Глава 5

Дэниел

18 лет

Моя голова гудит от странного вида энергии. Как будто я падаю на землю и одновременно устремляюсь в небо.

Это чувство, которого я никогда раньше не испытывал, и оно заставляет меня двигаться, выпрыгивать из кожи и просто… идти.

Куда-то.

В разные стороны.

Как падающая звезда — бесцельная, бессердечная и абсолютно разрушительная.

Я расстался с Астрид и сказал ей, что собираюсь трахнуть одну из девушек, что обычно является ее сигналом, чтобы бросить на меня отвратительный взгляд, назвать свиньей, а затем позволить мне повеселиться.

Затем она звонит кому-нибудь, чтобы отвезти нас домой, обычно моему брату. Она такая преданная и ответственная. Вот какая Астрид: «Мы не можем вести машину, пока пьяны.» «Пожалуйста, скажи мне, что ты используешь презервативы, потому что я не хочу стать тетей в таком возрасте.»

Короче говоря, лучший напарник, который у меня когда-либо был. За исключением того факта, что она не любит вечеринки, и мне приходится тащить ее, брыкающуюся и кричащую, будто она направляется на виселицу.

На самом деле, она вообще не любит людей и предпочитает оставаться скрытной, как камень, прячущий бриллиант.

В отличие от ее яркой, соблазнительной сводной сестры.

Вот куда я сейчас направляюсь — за Николь.

Да, я солгал о том, что трахну другую девушку, потому что в тот момент, когда я увидел, как Николь крадется, я понял, что она замышляет что-то нехорошее.

Не то чтобы она когда-либо замышляла что-то хорошее.

Если бы проблема были клубом, Николь стала бы их лицом, душой и вдохновением для их названия.

Мне должно быть наплевать, что задумала Николь. На самом деле, я поставил перед собой задачу не сосредотачиваться на ней, не быть втянутым в ее манипулятивную сеть, где она заманивает своих жертв, а затем высасывает их души, как графиня крови высасывала кровь молодых девушек, чтобы оставаться красивой и нестареющей.

Это дерьмо реально. Наблюдайте.

Если бы Николь жила в те времена, она была бы ее ведомым и лучшим советником. Черт, ее бы даже не поймали за это. Поскольку, ну, у этой графини была мозговая энергия бесцельной птицы.

Возвращаясь к причине, по которой я преследую Николь с настойчивостью нечестного детектива.

Сегодня она вела себя по-другому. Была разговорчивой, хотя все еще ядовитой. Одетая в платье «трахните меня», туфли на каблуках, будто она вышла за чем-нибудь.

И почему, черт возьми, мне становится так жарко, что я хочу поджечь свою одежду?

Поэтому, когда я увидел, как она глотает напиток, игнорируя свои священные круги прославленных сук и проскальзывает сквозь толпу, я последовал за ней.

Точно так же, как я последовал за ней в тот день десять лет назад, когда она чуть не умерла у меня на руках.

Мне не следовало этого делать.

С того дня она стала занозой в моем гребаном боку. До этого случая на ее хорошеньком личике всегда была улыбка, и она вела себя мило, хотя и раздражающе.

Так что видеть, как она крадется, стало событием, свидетелем которого я никогда не был.

Вот почему я вышел из игры и следил за ней. Потом наблюдал, как она украла персики, спрятала их за своим белым кружевным платьем и ушла на цыпочках, чтобы никто ее не увидел.

Сейчас кажется, что это повторение того времени.

Словно она собирается украсть персик, пойти съесть его в укромном местечке и… умереть.

Вот что сказал доктор в тот раз. Ее аллергическая реакция была только оральной, когда она была младше, но после того, как ей исполнилось восемь, реакция также стала респираторной. Он сказал, что в следующий раз, когда она съест персик, то перестанет дышать.

Она упадет замертво.

Больше не будет Николь с ее фальшивыми улыбками и изящными платьями.

Я подождал, пока она проснется, чтобы снова спросить ее, какого черта она ела персики, когда уже знала, что у нее на них аллергия.

Я хотел, чтобы она объяснила, достаточно ли того, что ей что-то нравится, чтобы подтолкнуть себя к краю смерти.

Однако у меня не было возможности ни о чем спросить, потому что она чертова предательница и вышла из всей ситуации, обвинив в этом меня.

Я никогда не видел маму такой разочарованной во мне, как в тот момент.

Не то чтобы она была образцовой матерью всю нашу жизнь. Ее миссия, сколько я себя помню, заключалась в жалости к себе, к оплакиванию своей молодости за то, что она жила с моим изменяющим ублюдком-отцом.

Как бы то ни было, Николь сейчас избегает всех, ходит на заднем плане, будто парит в воздухе.

Она из тех, кто дает знать о своем присутствии, куда бы она ни пошла.

Блядь, где угодно.

Она горячая штучка, и хуже всего то, что она это знает.

Она одевается для этого в свою дизайнерскую одежду, сумки и туфли на каблуках.

И не только это, но и то, что она распространяет это по всем социальным сетям.

Как будто она модель, ищущая представления.

Хотя это ниже ее достоинства. Как она говорит своим гребаным снобистским тоном.

В конце концов, она аристократка, которая только и умеет, что смотреть на людей свысока своим надменным носом. В отличие от Астрид, которая никогда не принимала эту сторону своей родословной.

Николь, однако, дышит этой жизнью. Чопорная и правильная. Высокомерие, которое сопутствует этому. Экстравагантность, покрывающее это, как мед. И она владеет внешностью, которая к этому подходит.

Она сногсшибательная бомба с ногами, которые тянутся на многие километры, и такими светлыми волосами, что они ослепляют больше, чем солнце, и такие же жгучие. Ее тело стройное, с изгибами, за которые можно ухватиться, пока я трахаю ее до бесчувствия.

Я делаю паузу, внутренне качая головой.

Я только что думал о том, чтобы трахнуть Николь? Что, черт возьми, все это значит?

Эти зловещие кровавые мысли должны оставаться в подсознании, где я даже не могу до них дотянуться, не говоря уже о том, чтобы развлекать их.

Мое внимание, хотя и затуманенное, и немного размытое, возвращается к настоящему, когда Николь проскальзывает в уединенную комнату на первом этаже. Вскоре после этого Крис бросает быстрый взгляд по сторонам и следует за ней.

Значит, это он тот, ради кого она нарядилась как грех, ожидающий своего часа. Это для него она готовила эти напитки.

Хотел бы я, чтобы это было как десять лет назад, и все дело было в ее странной привязанности к персикам.

Хотел бы, чтобы я не нарисовал в своей голове картину того, что происходит внутри.

Но я сделал это.

И все, что я вижу в своем теперь красном видении, это Крис, снимающий с Николь платье «трахните меня» и туфли на каблуках и набрасывающийся на нее, пока она не искусает губы и не закричит.

Это ужас. Мои мысли. Точность изображения. Ярость, застилающая глаза.

Тот факт, что я не хочу, чтобы кто-нибудь видел или слышал Николь, пока она испытывает муки удовольствия.

Я должен найти Астрид и уйти. Я не в настроении веселиться, трахаться или что-то в этом роде.

Но это не то, чем я занимаюсь.

Мои ноги ведут меня прямо в комнату, и я не могу остановиться.

Или, может, я не хочу.

Я поворачиваю ручку и не знаю, почему у меня сжимается сердце. Как в тот первый раз, когда мне было тринадцать и я увидел, как папа целует женщину, которая не была мамой, обмазывая ее лицо всевозможной едой.

Или тот раз, когда Зак кричал на маму за то, что она позволила папе выйти сухим из воды, и она призналась, что ей пришлось притвориться, что она не знала, потому что ее семья не хотела ее возвращения, и ей некуда было идти.

Ох, и он забрал бы нас у нее.

Я никогда ненавидел мир так сильно, как в тот момент.

Никогда не жалел, что могу ударить папу в живот и засунуть его в ближайший мусорный бак.

Не только за то, что причинил боль матери, но и за то, что превратил ее в человека, настолько поглощенного своей болью, что она больше не видела ни меня, ни моего брата.

Так что в каком-то смысле мы потеряли обоих родителей.

Сейчас это то же самое чувство предательства — словно кто-то, кому я отдал частичку себя, сжигает ее заживо.

Что чертовски нелепо. Николь и я ничто.

Во всяком случае, я ненавижу то, какой сукой она стала. Я ненавижу ее кучку дрянных девчонок, которые думают, что быть порочными это новая тенденция.

И все же я не могу избавиться от горького привкуса в горле.

Николь лежит на кровати, а Крис нависает над ней, положив руку на пояс.

— Не возражаете, если я посмотрю?

Я застигнут врасплох невнятностью в своем голосе.

Внимание Криса переключается на меня, но Николь даже не шевелится.

Понятия не имею, почему это заставляет меня злиться, как озлобленного ублюдка на таблетках.

— Убирайся, Стерлинг, — огрызается Крис. — Почему ты портишь мне веселье?

Я лениво подхожу к стулу, стоящему напротив кровати, и именно тогда я мельком вижу лицо Николь.

Ее глаза закрыты. Она притворяется спящей после того, как услышала мой голос?

Что-то здесь не так.

Вместо того, чтобы сесть, я подхожу к Крису, который теперь стоит во весь рост у кровати. Напряжение в его плечах напоминает бодибилдера на крэке. Вероятно, так оно и есть, учитывая его неестественно налитые кровью глаза и подергивание пальцев.

Почему она вообще выбрала этого… наркомана, у которого в организме больше наркотиков, чем у рок-звезды восьмидесятых?

Не то чтобы я имел право голоса в том, кого, черт возьми, она выберет, но сейчас действует странное жужжание в моих ушах в сочетании с жаром в груди.

— Разве она не должна быть в сознании для самого интересного?

— Ей нравится, когда ее будят членом, что тебе от этого?

Мои зубы скрежещут друг о друга, и невыносимый жар усиливается на ступеньку выше.

— Значит, у тебя вошло в привычку будить ее с помощью члена?

Он кивает, вздергивая подбородок.

— Забавно, потому что я не помню, чтобы ты был ее парнем.

— Она моя девка на стороне. Ты закончил допрос?

— Нет, еще нет.

Тот факт, что он назвал ее девкой на стороне, заставляет меня сжать руки в кулаки.

Николь не из тех, кто согласится быть на чьей-либо стороне в чем бы то ни было.

Она главное блюдо. Кульминация шоу. Премьера фильма.

Я собираюсь ударить Кристофера по лицу из-за чистых сумасшедших эмоций, которые бушуют во мне, когда в воздухе раздается стон.

Николь.

Она медленно поднимается в сидячее положение, ее глаза опущены. Она выглядит как гребаная богиня со своими слегка раскрасневшимися щеками и влажной кожей. Я хочу схватить ее за горло и немного испортить, чтобы она больше не была такой совершенной.

Так что она, наконец, опускается до моего уровня.

— Что это за шум? — спрашивает она со своей собственной невнятностью.

— К черту это, — бормочет Крис. — И пошел ты, Стерлинг.

Затем он выбегает из комнаты, с силой закрыв за собой дверь.

Чертов ублюдок.

Все во мне кричит о том, чтобы пойти за ним и ударить мудака, пока его кровь не зальёт весь пол.

— Д-Дэниел…?

Мое внимание возвращается к Николь. Ее платье задралось до талии, открывая ее кремово-бледные бедра и намек на белые кружевные трусики.

Ее пухлые губы приоткрылись, а щеки и шею покрывает румянец.

Понятия не имею, то ли это странное ощущение, которое я испытывал с тех пор, то ли ярость, которую я ощущал с того момента, как представил ее с Крисом, или сочетание того и другого, но от ее вида мой член мгновенно встает.

Предательский ублюдок натягивает мои джинсы до тех пор, пока это не причиняет физическую боль. До тех пор, пока потребность схватить ее не станет гораздо более сильной и настоятельной, чем все, что я испытывал раньше.

Это животная потребность.

Инстинкт.

Или, может, это гораздо глубже, чем это, но я не хочу думать об этом как таковом.

— Что ты здесь делаешь?

Невнятность в ее голосе совпадает с моим — легкая, едва уловимая, но в то же время волшебная.

Как будто все это не по-настоящему.

Может, это не так, и это один из моих надоедливых кошмаров о ней, который я не могу остановить от своего подсознания.

— Тебе действительно нравится просыпаться благодаря члену?

Не знаю, почему я задаю этот вопрос, но я задаю, и также продолжаю приближаться к тому месту, где она сидит и следит за каждым моим движением, как олень, пойманный в свете фар.

— Ч-что?

Я не думал, что это возможно, но мой член увеличивается еще больше от ее мягкого голоска. В этом нет надменности и снобизма. Это почти так же нежно, как она выглядит.

— Я спросил, тебе нравится, когда тебя будят с помощью члена? Так вот почему Крис был здесь?

— Что…? Нет…

— Тогда есть ли что-то еще, чем ты занимаешься, о чем я должен знать?

— А что? — она облизывает губы, делает паузу, затем понижает голос, пока это не звучит как что-то из моей самой глубокой, самой темной фантазии. — Сделаешь так, чтобы это произошло?

— Возможно.

— Даже если это опасный фетиш?

Я улыбаюсь.

— Боже, Персик. Я думал, ты была чопорной, как принцесса, и даже не говоришь грубых слов. Теперь у тебя опасный фетиш?

— Д…да.

— Давай послушаем.

— Я скажу тебе только в том случае, если ты пообещаешь, что это произойдет.

Я делаю паузу, обдумывая ответ. Обычно я не даю обещаний, если не знаю, о чем идет речь.

— Если речь идет о том, чтобы съесть персики, то ни за что на свете. Ты не станешь прикасаться к этому дерьму всю свою жизнь. — я тяжело дышу.

Какого черта я говорю так серьезно? Почти защищающе.

— Нет, дело не в персиках. Это нечто более опасное.

— Что?

— Сначала пообещай.

Я поджимаю губы, затем говорю:

— Хорошо, обещаю. А теперь скажи мне, в чем тут загвоздка.

Она встает на колени и приближается на несколько сантиметров, подтягивая одеяло, пока ее глаза не оказываются на одном уровне со мной, затем шепчет:

— Ты.

И я знаю, я просто знаю, что я не только собираюсь трахнуть Николь Адлер, но я также буду наслаждаться и сожалеть о каждой секунде этого.