XVIII. Худший день в жизни

– День был самый обычный, и я провел его за работой на чердаке маяка. Кирпич под ногами согревал мои босые ноги, а пот холодил кожу. Внизу виднелся наш домик, построенный на каменном перешейке, который вдавался в океан. Пейшенс вместе с Астрид кормили кур. Вода была почти голубая. Самое страшное, что худшие дни в твоей жизни начинаются как самые обычные.

После битвы при Близнецах минуло пятнадцать лет, служба ордену Святой Мишон осталась в прошлой жизни. Война с каждым годом подбиралась все ближе, но мы забрались на самый юг, так далеко, как только смогли. Я не курил причастия вот уже десять лет, и, несмотря на все предостережения, блаженство из тонких вен Астрид и простая радость, которую приносили ее руки, помогали сдерживать жажду и отцовское проклятие. Война Вечного Короля, то, кем я был, – все это осталось далеко и забылось, и я, правду сказать, не печалился. Но, видишь ли, именно это и не дает мне уснуть по ночам: стоило догадаться, что придет расплата.

Он же говорил: у него впереди вечность.

Не понимаю, как он разыскал нас и давно ли выяснил, где наше убежище. Может, он всегда это знал, просто позволил мне несколько лет пожить счастливо, потешить себя мыслью, будто все забыто. Но когда он пришел, стояла весна: дул легкий прохладный ветерок, и среди камней пробивались ростки ландыша.

У нас было правило: с приходом темноты не покидать дом, никогда. Но Пейшенс любила аромат этих цветов, да и Астрид тоже. И вот, пока жена готовила ужин, а я накрывал на стол, Пейшенс выбежала на улицу. Лишь на минуточку, но большего, знаешь ли, чтобы твой мир перевернулся, не требуется. Достаточно на секундочку отвлечься, и этот момент будет преследовать тебя всю оставшуюся жизнь.

Волны бились о камень, но чайки в небе не пели. Это-то меня сперва и насторожило: тишина, маленькая деталь, от которой внутренности кольнуло иголочкой страха. Астрид напевала у себя на кухне, а то, что еще оставалось от закатного солнца, прижимало свои багряные губы к черте горизонта. Я замер и прислушался. Крохотный укол превратился в дыру, и в животе разлилась волна холода. Астрид позвала, перекрикивая пение моря:

– Пейшенс, ужинать!

В ответ – ни звука, только шипение волн да шепот ветра. И тишина вместо клекота чаек. Тогда-то я и почувствовал его – ужас, который мне стоило лелеять все те бессонные годы. Слабенькое ощущение, постоянно подсказывавшее, а теперь просто велевшее подойти к очагу, потянуться к подставке из темного дерева. Когда-то я повесил на подставку меч, помолившись сперва о том, чтобы не пришлось больше его доставать.

Но едва моя рука коснулась рукояти Пьющей Пепел, как я услышал голос, донесшийся с бризом. Тихий, как перезвон колокольчиков, отмеченный хрупким кружевом страха.

– Мама?

Астрид обернулась к двери.

– Пейшенс?

– Мама?

Раздался звук, легкий, как касание перьев. Стукнули трижды о дерево, помню это ясно как день: раз, другой, третий. И я ощутил жар, которого не чувствовал годами: на пепелище прошлой жизни он вновь пробудился, точно дремавший до того феникс. Холод ножом пронзил мои внутренности, когда эгида на руках засветилась. Я и моя возлюбленная, стоя на разных концах дома, что мы построили вместе, переглянулись. И сразу все поняли.

Астрид метнулась ко входу, а я закричал, пытаясь остановить ее и зная: тщетно. Когда она распахнула дверь навстречу установившейся ночи, я ощутил его, словно снег на коже, увидел его, как оживший кошмар, узнал, точно вкус крови и тепло ожидающей тебя преисподней. На пороге маленького дома, который мы любили, маленькой жизни, что мы выстроили для себя, стоял он – давний долг. На губах – теплая улыбка, под набрякшими веками – глаза-угольки, и взгляд – острый, подобно лезвию клинка у меня в руках.

– Папа? – прошептала Пейшенс.

– О Боже, – выдохнула Астрид. – Нет…

Он стоял на грани ночи, обняв мою дочь за плечи, а в другой руке держал собранные ею цветы, точно пришедший с визитом воздыхатель. Облаченный в длинные расшитые одежды из белой парчи, он не моргал и не двигался; с тех пор как я впервые увидел его много лет назад, он нисколько не изменился. Будто время и расстояния между тем мигом и этим были всего лишь сном, от которого я наконец-то проснулся.

– Разрешишь войти, Габриэль?

– О нет, НЕТ! – закричала Астрид, и я бросился наперехват, не давая кинуться на него. Она ревела и металась, но я держал ее крепко, а тварь у порога притянула Пейшенс ближе к себе и провела белоснежным ногтем по ее шее.

– Господи… – выдохнул я.

Фабьен Восс возвел очи горе, всматриваясь в своды небесные, а потом снова взглянул на меня и шепотом задал вопрос, который я сам задавал себе постоянно с тех пор:

– Где?

– Прошу, – взмолился я. – Не трогай ее.

– Впусти меня, – заверил меня вампир, – и я клянусь отпустить ее.

Самая большая ложь – та, что мы повторяем себе. Смертельнейший яд – тот, что мы глотаем с охотой. И все же порой мы цепляемся за обман, как утопающий – за соломинку, ибо альтернатива неизмеримо ужаснее. Мы верим в жизнь после смерти, ведь забвение – слишком темная пропасть, и мы боимся смотреть в нее. Говорим себе, будто Создателю есть до нас дело, одна мысль о том, что Ему плевать на нас, ужасает. И вот, держа дрожащую Астрид, я сказал себе: Фабьен Восс не лжет. Он пришел за мной, а моя семья невинна, и он их отпустит. Ведь в ином случае я бы просто не выдержал, это сокрушило бы меня, как стекло.

Я заглянул в глаза дочери – в ужасе распахнув их, она смотрела на меня, своего папа, скалу, человека, который пойдет на все, лишь бы спасти ее.

– Папа?

– Тш-ш-ш, – проворковал вампир. – Тише, дитя.

– Все будет хорошо, милая, – заверила ее Астрид. – Слушай меня. Все б-будет хорошо.

Вампир смотрел на меня, и зеркала его души были окнами в пустую комнату. Мои татуировки полыхали холодным светом, но он лишь слегка прищурился: его темная мощь превосходила мою силу. Я опустил взгляд на Пьющую Пепел у меня в руке, и в голове завихрились отчаянные мысли. Однако Восс лишь медленно положил руку на шею моей дочери.

– Можно войти, Габриэль?

Между нами остались два слова, в которых заключалась великая сила и великая угроза. Сколько сердец обрело половинку, когда звучало всего-то «Я тоже»? А сколько разбилось их, когда раздавалось тишайшее «Все кончено»?

Два коротеньких слова.

Тебе нельзя.

Нет выбора.

Мой ребенок.

– Прошу, входи, – сказал я.

Он улыбнулся, такой прекрасный и такой ужасающий. Учтиво вытерев ноги о сплетенный Астрид коврик, Вечный Король переступил порог и вошел в наш дом. У него за спиной во тьме я различил и других, с полдюжины теней: принцев и принцесс вечности, окруженных аурой ужаса и крови. Я знал их имена: Альба, Алина, Кестрел, Моргана, Этьен, Дантон. Но ни один из них не приблизился ни на шаг, зависнув на границе ночи и лишь наблюдая, как их кошмарный отец медленно проходит внутрь. Словами не передать, что я тогда испытывал, видя дочь в руках этого чудовища. Страх и ужас были сильны, и я едва заставил себя говорить.

– Отпусти ее.

– Скоро, – ответил он.

– Если причинишь ей боль… – обнажив зубы, прошипела Астрид. – Боже, помоги мне…

Вечный Король с улыбкой указал на стол:

– Ужин ваш я прервал. Приношу извинения. Можно присесть?

Я кивнул, не убирая руки с эфеса Пьющей Пепел. В текучих движениях Фабьена сквозило сверхъестественное изящество, отточенное за много веков: никакой суеты, ни одного лишнего действия. Он напоминал ожившую статую, выбеленную руками времени полностью, и только глаза были черны, словно пропасть меж звездами. Он посадил мою дочь себе на колени, обняв ее одной рукой за талию.

– Не окажешь ли честь, дружище, присоединившись ко мне?

Я сел напротив, звеня внутри, точно натянутая тетива. Я неотрывно смотрел вампиру в глаза, а сам испытывал всепоглощающий ужас.

Восс оглядел наш дом, ревущее в очаге пламя, горшки и сковородки, крюк, на котором висело пальто. Все эти крошечные детали нашей жизни, показавшиеся мне столь незначительными сейчас. Затем он поставил собранные Пейшенс ландыши в вазу.

– Смотрю, соорудил ты себе прекрасное милое логово. В приятном краю коротаешь осенние дни в преддверии суровых зим. – Он перевел взгляд на прижавшуюся ко мне Астрид. В ее глазах стояли ужас и боль. – Немалый путь мы проделали, и в горле у меня, боюсь, пересохло. Смею ли я просить у вас, дражайшая госпожа, бокал вина?

– У нас его нет, – ответила Астрид.

– Бомон, дорогая моя. Припрятано в кладовой.

Астрид немного побледнела и, бросив на меня отчаянный взгляд, скользнула в кухню. Восс же глянул на меня и заговорщицки улыбнулся бескровными губами.

– Она готовила сюрприз на твой юбилей. Трогательно, правда?

Тут я понял, что он порылся у нее в голове. Я и у себя в уме его чувствовал. Он, точно вор, копался в наших тайнах, мыслях: ничего святого, ничего сокрытого не оставалось. Он все выведал: мысли о том, как я вонзаю меч ему в горло, как кидаюсь к очагу за головней, как отчаянно просчитываю пути спасения моей дочери, моей любимой. Пейшенс посмотрела на меня, снова шепнула: «Папа?» И у нее по щеке скатилась слезинка. Восс взглянул на нее и голосом, подобным черному шелку, произнес:

– О, нет-нет, тише, цветочек. Дядюшке Фабьену больно видеть, как ты плачешь. Скажи, моя милая, сладкая моя, ангел мой небесный, сколько тебе годиков?

Она снова посмотрела на меня, и я кивнул, а в груди огнем горела боль.

– Одиннадцать, – прошептала Пейшенс.

– О, золотце. Что за возраст! Щечки все еще алеют детским румянцем, но женственность уже так и наливается, проглядывает из-за горизонта. Тебя ведь зовут Пейшенс, так?

– Oui…

Он с грустью убрал ей за ухо черные волосы.

– Когда-то и у меня была дочь. О, да-да, была у меня доченька, столь же прекрасная. Я любил ее, Пейшенс. Любил столь же горячо, как любит тебя твой отважный и благородный отец.

Астрид поставила на стол бокал вина, насыщенного и красного, как кровь, и Восс перевел пристальный взгляд на мою любимую.

– О, это не мне, дорогая госпожа. – Благодарная улыбка вампира померкла, и на мгновение его лицо превратилось в маску чистого коварства – когда он опустил взгляд на горло Астрид. – Это для вас.

– Восс…

– Она прекрасна, Габриэль. – Он снова улыбнулся, поцеловав Пейшенс в щеку губами столь холодными, что у нее в том месте побледнела кожа. – Они обе яркие, как солнце. Гордишься ими? И этим логовом, и жизнью, что ты построил?

– Горжусь.

– Любишь их, да? Как любит Своих ангелов Господь?

– Люблю.

– Что же ты отдашь, лишь бы они, твои ангелы, твои любимые, были в безопасности?

– Что угодно.

– Жизнь? Свободу?

– Что угодно! Все! Прошу тебя! – Я бросил Пьющую Пепел на стол. – ПРОШУ!

– Четыре. Века.

Я моргнул, а внутри у меня все онемело.

– Что?

– Именно столько я знал свою Лауру. Моего ангела, мою любимицу, моего Призрака в Красном. Четыре. Сотни. Лет, – мягко шептал он, поглаживая щеку Пейшенс. – Ты выхаживаешь сей цветочек всего-то одиннадцать лет, а уже готов отдать за нее душу. Ни от чего не станешь увиливать ты, отец, лишь бы спасти драгоценную доченьку. Ну и чего же, по-твоему, я не сделаю, желая отмстить за жизнь своей?

Он так и не убрал когтя с ее горла, а мои отчаянные замыслы, суровые фантазии, до каких я только додумался, – все оканчивались плачевно. Я знал: он ждет, что я стану просить его, и я просил. В надежде на отсрочку, молясь – о Боже, мать твою! – всей своей жалкой душонкой, до последнего ее клочка избавить от этого моих любимых.

За это я бы отдал все.

– Восс прошу тебя… У тебя счеты со мной.

– Счеты? – моргнул вампир. – Как у торгаша за услуги? Нет же. Нет у меня к тебе столь мелочных дел, как сведение счетов. Называй все своими именами, Угодник. Это месть.

Он обратил взгляд своих черных глаз на бокал вина, затем на Астрид.

– Вы не пьете, госпожа.

Потом взглянул на ее дрожащую руку, которую она держала за спиной.

– На что вам сей нож?

– Для тебя, – пообещала Астрид. – Для тебя.

– Восс, – прошептал я – Послушай. Дьявол побери, СМОТРИ НА МЕНЯ…

– Ведомо ли тебе имя греху твоему, Габриэль? Душа твоя несет печать их всех, но какой из них сильнейший? Ну же, давай, назови его. Коли уж ты желаешь отдать свою жизнь за них, то сперва я тебя исповедую. Побуду для тебя святым отцом, а ты для меня – сыном. Габриэль де Леон. Черный Лев. Спаситель Нордлунда. Освободитель Трюрбале. Избавитель Тууве. Меч державы. Угодник-среброносец. Каков твой грех, мой дорогой?

Я стиснул растущие зубы. Прокрутил в голове всю свою жизнь, ища ответ, который купил бы мне отсрочку, признание, которого он ждал от меня, и шепнул: «Гордыня».

– Когда-то – может быть, но не сейчас. Говори же, только правду.

Задыхаясь, я посмотрел на Астрид. Мы нарушили свои обеты. Нашу любовь я никогда грехом не считал, но все же в отчаянии произнес: «Прелюбодеяние…»

– Твой грех, и очень даже, но он не самый худший. Твой Бог внимает, Габриэль. Твои трубы поют. Умрешь ли ты без покаяния?

Я крепче сжал рукоять меча и зашипел, а в голове у меня полыхали мысли, как разделаться с этим подонком и всем его гнилым племенем.

– Гнев.

Восс разочарованно покачал головой.

– Это уныние, Габриэль. Вот какому греху ты предался в конце, и он из всех у тебя самый худший. Не гордыня, не прелюбодеяние, не гнев, а просто уныние. – Он повел рукой вокруг, презрительно кривя губы. – Сбежать сюда, в эту лачугу на краю мира, точно дворняга – на кишащий блохами коврик? Нарушить мой замысел, встать у меня на пути – да что там, отнять жизнь моей дочери, – все эти проступки я мог бы простить тебе, останься ты на стезе. Долгие века искал я соперника, достойного моего гнева, и вот на жуткий и благословенный миг, когда я услыхал вопли дочери, принявшей смерть от твоей руки, мое пустое сердце запело, как не пело уже многие столетия, ведь… возможно, я нашел его. Человека, который мог дать мне хотя бы на секунду вновь ощутить вкус жизни через страх. Я надеялся. Да что там, я молился.

Он покачал головой.

– И вот как низко ты пал? До этой жалкой обычной жизни? Нет же. Нет, такого простить я не могу, дружище. Уйти, не закончив дела? Покинуть сцену, не допев песни? Ты был великолепен, Габриэль, а сейчас? Ты лев, что заигрался в агнца. Вот почему оставлен ты Богом и почему натравил Он меня на тебя.

– Восс, прошу…

– Пожалуйста, – прошептала Астрид. – Не надо.

– Как прекрасно, – прошептал он, ведя когтем по шее Пейшенс. – Однако ты увядаешь уже, Пейшенс. Плод твой сладок, но то – начало разложения. Ты умирала все это время, с тех самых пор, как только родилась.

– Мать твою Богу душу, Восс, ты же сказал, что отпустишь ее!

Вампир посмотрел на меня глазами, подобными черному стеклу, зеркалам, в которых я увидел себя: никчемного, молящего, – и тут он сказал то, от чего мой мир рухнул.

– Я, в отличие от тебя, слово держу.

Он шевельнул рукой, легко-легко, и…

Габриэль не смог договорить. На языке он ощущал вкус пепла. Договорит – и признает это. Договорит – и переживет опять.

– Он…

Жан-Франсуа сидел, прижав бледную руку к груди, а в его бездушных глазах проглядывал намек на жалость. В камере было холодно, как в могиле, над горизонтом вот-вот должен был забрезжить бледный рассвет, однако темнота в этой каменной комнате казалась глубокой, словно всякая тьма, которую познал вампир, долга, пуста и жестока, подобно жизни без любви. Жан-Франсуа взирал на этого человека, сломленного и никчемного, сидящего, подавшись вперед и спрятав лицо в ладони. Плечи Габриэля содрогались от всхлипов. Уронив одинокую кровавую слезинку, вампир прошептал:

– Господи Всемогущий…

Последний Угодник сделал неровный вдох и уставился в небо.

– Где?