XXI. Все и вся

– Я умолк, продолжая смотреть в пустое окно Шато-Авелин. Туда, где ее никогда и не было. На часовню, в которой нас обвенчали, слыша эхо самого счастливого дня в моей жизни. Диор по-прежнему сидела на коленях подле меня, пугающе крепко стиснув мою руку и безостановочно рыдая.

– Мне жаль, Габи. Боже мой, мне так жаль.

– Теперь понимаешь, – прошептал я, – почему я ни за что тебя им не отдам? Почему не уступлю ни на йоту. Почему я должен довести дело до конца. Мне не хватает их, как частички меня самого. Я любил их так, будто весь состоял из любви. Нет ничего, что я бы ни сделал, глубины, в которую ни нырнул бы, цены, которую ни уплатил бы, лишь бы только они снова были со мной, здесь и сейчас. Они были для меня все и вся.

Но их больше нет.

Их нет, и никогда они не вернутся. Их отняла у меня эта сволочь, и за это он умрет, Диор. Умрет он и весь его проклятый род.

– Господи, Габриэль, – прошептала она. – Прости, если я…

Я покачал головой.

– Ты, главное, пойми: здесь для тебя самое безопасное место, и здесь ты останешься. Любой ценой. – Я посмотрел ей в глаза и с металлом в голосе договорил: – Слышишь меня?

– Oui. – Она громко шмыгнула носом и положила голову мне на плечо. – Слышу.

Я взглянул на окно, на ночь за ним. Корку сорвало с раны, и вид разбитого стекла напоминал дыру в моем сердце. Но гнев помог немного прижечь эту рану, а остальное сделала мысль о грядущем – и этого мне хватило, чтобы отложить ненадолго печаль и сделать необходимое.

– Схожу за Пью. Потом надо поговорить с Аароном. Ты иди к себе и оставайся там. Попрошу Батиста, чтобы прислал лучших людей сторожить твою дверь, пока я не вернусь. До тех пор никому не открывай.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Oui.

– Обещай.

– Обещаю.

– Я серьезно.

Диор, сверкая глазами, подняла взгляд.

– Обещаю!

Я коротко кивнул, чувствуя во рту привкус соли и крови. Отогнав скорбь и сосредоточившись на внутреннем огне, поднялся на ноги и помог встать Диор.

– Почти рассвело. Попробуй поспать, хотя, знаю, это будет непросто. Завтра предстоит долгая ночь. Самая длинная в твоей жизни. Но я постараюсь, чтобы ты увидела рассвет.

Я уже развернулся, хрустя по стеклу окованными серебром каблуками, когда она позвала:

– Габриэль.

Я обернулся, и Диор кинулась на меня. Прижалась щекой к груди и обняла со всей силой.

– Ты хороший человек, Габриэль де Леон. Merci. За все.

Я было отстранился, но потом отдался объятиям, крепко жмурясь, потому что глаза мне жгло. Я уже выплакал океаны слез, и толку от них не было, как и от молитв, и все же…

– Я скоро вернусь, – пообещал я. – А после не покину до тех пор, пока не доставлю в целости и сохранности в Сан-Мишон. Поспи, девочка. Не бойся тьмы.

Я проводил ее в комнату, крепко затворил дверь и, настороженно оглядев утопающий в тени коридор, побрел в ночь. В воздухе витало ощущение страха: я слышал шепотки у себя за спиной, когда шел под снегопадом. Пьющую Пепел отыскал в сугробе у часовни; посеребренная дама поблескивала в приглушенном лунном свете. Мимо пробежало несколько солдат Аарона; они как-то странно глянули на меня, когда я достал из снега меч и насухо вытер его клинок.

«Все хорошо?»

– Хорошо, как всегда.

«Т-ты рассказал ей, все рассказал?»

– Как ты и говорила, Пью. Нет никаких счастливых концов.

«Мне так жаль, Габриэль. Никогда себя не прощу. Тот д-день стал для меня величайшим провалом».

Я взглянул на ее лицо, на обломанный клинок, на слова, вытравленные в стали, значение которых понимали только мы с ней. Мы перешли вброд через реки крови, я и она. Вырезали свои имена на страницах истории.

– Не вини клинок. Вина на мне. Только завтра я сведу счеты, если, конечно, у тебя есть намерение помочь. Нужно убить кое-что чудовищное.

«О да, о да».

Я спрятал меч в ножны, и по пути назад в замок его тяжесть приятно оттягивала пояс. Аарона с Батистом я нашел в большом зале – они со своими сержантами собрались вокруг карты, разложенной на пиршественных столах. Я пошептался с Батистом, и он, всего лишь раз кивнув, отправил троих дюжих мечников с кулаками, похожими на молоты, охранять дверь в комнату Диор. После этого мы принялись планировать оборону.

Звучали злобные выкрики, проклятия, на меня бросали мрачные взгляды. Я знал, что по меньшей мере половина этих людей жалеет о том моменте, когда моя нога ступила в ворота Шато-Авелин. Но своего яростного капитана они обожали, а холоднокровок ненавидели, и Аарон умело держал их в равновесии между этих двух чувств. И если и победят, то нелегкой ценой. Однако люди Аарона к обороне готовились годами, Батист не растерял своего гения, и вот когда в высокие окна заглянул бледный рассвет, у нас был готов план сражения. Появился шанс победить и самое главное – выкурив санктуса и подчинив себе все свои силы, получить хотя бы крошечную возможность всего на мгновение схватить за горло Зверя. Тогда я окажусь еще на шаг ближе к возмездию, за которым явился на север. На шаг ближе к тому, чтобы прервать проклятый род Вечного Короля.

Позавтракали мы вместе – Аарон с Батистом и я. Это напомнило о проведенных в Сан-Мишоне днях, хотя воспоминания и причиняли боль. В горниле сражения закаляется очень странная и горячая любовь. Братство, узы которого скрепляются только кровью. До того момента я и не сознавал, как сильно мне их не хватало и как отрадно мне будет вновь их обрести.

– Примите мою благодарность, братья, – сказал я. – Мою глубочайшую любовь. Ради меня вы рискуете всем, почти без надежды.

– Зато с радостью, – ответил Аарон. – И не только ради тебя, Габриэль.

Он покачал головой, глядя на семиконечную звезду у себя на ладони.

– Знаю, ты сомневаешься, но я во всем этом вижу волю Вседержителя, брат. Чувствую груз провидения, руку самой судьбы. Девой-Матерью клянусь, не могу этого объяснить, но откуда-то знаю, что все это… каждый момент наших жизней вел к этой ночи. – Он порывисто и с гордостью посмотрел на меня. – И я готов.

– Господь с нами, Габи, – сказал Батист, стиснув мне руку. – Как тогда, когда мы бились у Близнецов. С Ним мы не проиграем.

– Оставим страх, – пробормотал я.

– И примем ярость, – кивнул Аарон.

– Тебе стоит поспать, брат, – проговорил Батист – Без обид, но выглядишь ты паршиво.

Мы устало рассмеялись, и я снова их поблагодарил. Обнял и, переполняемый скорбью, поднялся к себе. Там помылся, чего не удавалось уже очень давно: вода от крови и грязи становилась темной, и мне трижды приходилось ее менять. Вычесал колтуны, побрился бритвой, которую мне одолжил Аарон, и из зеркала на меня взглянул человек, покрытый шрамами снаружи и внутри. Суждено ли ему было обрести покой? Простить себя? Закончится ли это все когда-нибудь?

Затем я отправился в спальные покои, желая только урвать хотя бы несколько часов блаженного сна на чистых простынях и мягкой кровати… Боже мой, мысль была просто райской, но по пути я остановился у комнаты Диор и кивнул мечникам на страже. На меня они посмотрели мрачно, с прищуром, с досадой и сердито. Один из них, грубоватый оссиец с бородой, похожей на сцепившихся барсуков, наконец заговорил:

– Ты, мож’быть, не упомнишь, – проворчал он, – но мы билися при Бах-Шиде.

Изможденный, сквозь туман в глазах я присмотрелся к нему.

– Рэдлинг, – наконец произнес я. – Рэдлинг а Сав.

Оссиец удивленно моргнул.

– Верно. Как ты…

– Я помню, – со вздохом перебил я. – Я помню все.

Он окинул меня взглядом.

– Благодарить тя не стану за этакое зло, что ты к нашим дверям приволок, – проворчал он, – но ежель суждено мне седня пасть, то хотя бы горд буду, что пал рядом с Черным Львом.

– Oui, – подтвердил второй мечник. – Бог в помощь, де Леон.

Я кивнул им в знак благодарности, пожал руки и сказал не бояться. Потом приоткрыл совсем чуть-чуть дверь в комнату Диор и заглянул в темноту ее спальни. Девица свернулась калачиком под одеялом, спиной к двери, лежа неподвижно и очень тихо. Я какое-то время смотрел на нее, вспомнив ночи, когда вот так же стоял у порога спальни Пейшенс, слушая ее дыхание и удивляясь, как, во имя всего святого, мне удалось создать нечто столь совершенное.

У меня снова защипало в глазах.

И снова я сморгнул эти бесполезные слезы.

А потом до меня дошло, что Диор совершенно не дышит. Что на крючке нет кафтана, а в изножье кровати – сапог. Внутри меня похолодело, и я ворвался в комнату, уже зная, что застану под одеялами на кровати.

Жан-Франсуа обмакнул перо в чернила и слабо улыбнулся:

– Подушки.

– Трусихой Диор Лашанс не была. Зато врала напропалую.

Габриэль покачал головой и сделал большой глоток вина.

– Эта лживая сучка сбежала.