XXII. Лев едет

– Ярость моя была страшна, но злился я не на мечников, стороживших дверь в спальню Диор и не услышавших, как она вылезает в окно, и не на псаря, спавшего, пока она уводила собак. Не на часовых, что отвели взгляд, когда она спускалась с собаками с холма, и не солдата, который помог ей запрячь их в нагруженные припасами сани.

Нет. Злился я на дурачка, что поверил, будто эта девчонка станет отсиживаться в замке, позволив еще кому-нибудь пролить хотя бы каплю крови за нее.

Мы стояли на мостках на стене Авелин и через щели бойниц разглядывали сверкающую Мер в замерзшей долине внизу.

– Она уехала на рассвете, – доложил Аарон. – В снегопад, направилась на северо-восток, к Девичьему тракту. Она так и до Сан-Мишона сможет доехать, если…

– Нет, – нахмурился я. – Она едет по реке.

Батист покачал головой.

– Наши разведчики доложили, что она по суше…

– Она повернула назад. Эта мелкая сучка хитра, как кошки. Глянув на эту вашу карту в зале, она теперь знает, что Мер выведет ее прямиком к обители.

– С чего ты взял, брат?

Я глубоко вздохнул и выдохнул облачко клубящегося пара.

– Еще в Винфэле я предлагал ей флакон своей крови. Взять его она отказалась, поэтому флакон я подсунул в подкладку кафтана, который раздобыл для нее в Редуотче. – Я покачал головой, припомнив уроки мастера Серорука. – Возраст и коварство всегда могут превзойти юность и навыки.

– Ты уж извини, Габи, – сказал Батист. – Но что за прок от флакона с твоей кровью?

– Такой, что я ее чую.

Жан-Франсуа оторвался от записей.

– Чуешь, де Леон?

Габриэль кивнул.

– Учителя у меня не было. Никто не помогал мне раскрыть секреты моей крови, и все же с годами я разучил парочку небольших чар. Помогли обрывки знаний и недомолвки, сокрытые на страницах в Сан-Мишоне и открытые моей любимой.

– Сангвимантия, – пробормотал историк.

– Oui.

И вот я, стоя на стенах Авелин, мысленно потянулся к горизонту и точно определил, где она: крохотная частичка меня в стеклянном узилище направлялась на север по дороге из серого льда.

– Она на реке, – сказал я. – И за ней идет нежить.

– Часовые сказали, что она нагрузила сани припасами, – пробормотал Батист. – Но даже тяжело нагруженные, сани в собачьей упряжке посреди дня и на льду обгонят нежить.

– День вечно не продлится, – напомнил Аарон.

– Мне надо нагнать ее к ночи, – сказал я и зашагал по ступеням вниз. – С темнотой они настигнут ее. Нужны все оставшиеся у вас собаки, Аарон, и сани. Как можно скорее.

– Я иду с тобой, – заявил он.

Я вновь подивился доверию и любви моего брата, но при этом с улыбкой покачал головой.

– У нее фора в два часа. Мне нужно ехать налегке.

– Габи, тебе в одиночку с Дантоном и его армией не справиться.

Я похлопал по рукояти Пьющей Пепел.

– Я не один.

Батист покачал головой.

– Габи…

– Я не стану тратить время на спор, братья. Одна Дева-Матерь знает, чем я заслужил таких преданных друзей. Вот только вам не хватит псов, чтобы последовать за девчонкой, и нет таких скакунов, которые безопасно проскачут по тонкому льду реки. Каждая минута промедления дает Дантону подобраться ближе к горлу Диор. Так что дайте мне собак. Пожалуйста.

Псарь работал споро: облегчая сани, снял со спинки все, что только можно было. Потом я с братьями вышел на обледенелый пирс и посмотрел на Мер. Река тянулась вдаль, за пелену снегопада, а на нас со стен смотрели жители Авелин. Они, несомненно, терзались виной, ведь они отвернулись, когда Диор убегала. При этом они знали, что так она отвела от них тень, сама бросилась в пропасть, лишь бы избавить их от бойни. Говорили часовые громко, над древними бойницами стоял гам, который отдавался в пустоте моего сердца.

– В добрый путь, де Леон!

– Да благословит тебя Дева-Матерь!

– Лев идет!

– ЧЕРНЫЙ ЛЕВ ИДЕТ!

Батист сгреб меня в объятия.

– Да пребудет с тобой ангел Фортуна, Львенок. Да присмотрят за тобой Господь и все Его небесное воинство.

– Merci, брат. А ты за меня присмотри за этим красавчиком.

Аарон, однако, в ответ не улыбнулся.

– Это глупо, Габриэль.

– Назовем это безрассудством. Такой уж я. Теперь давай прощаться: пожелай мне доброго пути, а если захочешь помолиться за нее, проклинать тебя за это не стану.

– За нее? Не за тебя?

– Он не послушает, Аарон, – печально улыбнулся я. – Никогда не слушал.

Аарон перекинул мне через грудь бандольер, до отказа набитый серебряными бомбами, святой водой и фиалами санктуса, а потом крепко обнял.

– Помни, Габи, – прошептал он, – неважно, во что ты веруешь, главное – просто верить. – Он поцеловал меня в лоб, глаза его блестели. – В добрый путь. Мчи во весь опор.

Я тронулся в путь; ветер дул в спину, будто сама буря подгоняла меня. Собаки были копейщиками неустрашимой северной породы и бежали резво; полозья саней так и свистели по льду, когда мы помчались застывшим изгибом Мер.

По берегам вначале тянулись утесы да скалы – добрый черный базальт костяка моей родины, – и на свежем снегу впереди не было ни следа от полозьев и лап. Но спустя пару часов скалы уступили место равнинам и замерзшему сухостою, и я увидел парные дуги следов от полозьев и множество мелких ямочек от собачьих лап – в том месте, где они выбегали со снега на лед. Наверняка Диор тут проехала. Провела сани по камням и вышла на реку в надежде запутать, но столь умелую гончую, как Дантон, так запросто с хвоста было не стряхнуть. Вскоре следы Диор уже терялись, затоптанные тварями, что гнались за ней: из лесу на реку вывалила целая орда. Я представил высококровок и порченых, которых привел с собой Дантон, а после взглянул на собственные скудные припасы, на сломанный меч у пояса. Правду сказать, я не знал, хватит ли этого, но когда выбор невелик, делай все возможное.

В небе надо мной пролетел снежный ястреб: крапчато-белый и серо-стальной, он клекотал в морозном воздухе. Мои копейщики неслись вперед, навстречу ослепительной белизне. Ветер сменился: теперь он с воем дул на север, клинком проносясь над кишкою Мер, а снежинки секли подобно лезвиям бритвы. Я высоко зашнуровал воротник и низко нахлобучил треуголку, но глаза все равно жгло, на щеках стыли слезы, а от мороза болели костяшки кулаков.

Почерневшее солнце уже опускалось к своему ложу, ждала, готовая прийти на смену, безлунная ночь, но моей цели так и не было видно. И вот, когда дневная звезда уже касалась горизонта, а длинные тени размывались в приглушенном свете, вдалеке я заметил ее, и сердце забилось чаще: впереди невысоко клубился поднятый сотнями ног свежий снег. Я понял, что нагнал их, нагнал обоих: орду Дантона, которая преследовала Диор, и девчонку, летевшую впереди нежити так, будто за ней гнался сам дьявол.

Она сильно подавалась вперед, подбадривая собак: «Бегите! БЕГИТЕ!», и псы, подгоняемые страхом, неслись по льду, словно молнии. Но свет дня мерк, и сил у нежити прибавлялось, как и прыти: она нагоняла свою добычу, подбираясь все ближе. Порченые неслись быстро, будто звери впереди хозяев с плетьми. Следом за ними шли высококровки, жуткие кузены и дети Дантона, которых он призвал на помощь, – все Железносерды. И, наконец, последним шагал Велленский Зверь. Прищурившись, я уже мог разглядеть его. Гнев полыхнул во мне, стоило вспомнить, как он стоял у порога моего дома в ту ночь, когда его отец трижды постучался в мою дверь, молча наблюдая учиненные внутри зверства.

Я задолжал его семейке. И сегодня, сегодня, клялся я, начну расплату.

Я поднес к губам набитую трубку и вдохнул дым цвета кровопролития. Ночь немедленно ожила, каждое чувство обострилось: я слышал запах собак, свежего пота, грохот шагов и стремительный пульс, видел врага впереди, и в моей руке уже сверкал обнаженный меч. Но меня охватило уныние, стоило последнему лучику света погаснуть; в голове эхом отозвались истины, которые я почерпнул подростком в Сан-Мишоне, – один из первых уроков, усвоенных прежде, чем мое имя стало легендой, когда любовь моя пылала летним костром, а гордыня все порушила.

Нежить быстронога.

Она уже наступала Диор на пятки, протянув к ней когти. Мертвяки настигли бы девчонку прежде моего, и я в отчаянии выкрикнул ее имя. Она обернулась, посмотрела на меня сквозь снегопад. Я уж думал увидеть наконец в ее глазах испуг, но нет, они блестели: то был острый, как битое стекло, взгляд выходца из трущоб. Не спасителя империи и не потомка Бога, но уличной крысы. Девочки, которая росла на грязных дорогах и в гнилых халупах вдалеке отсюда, изворачивалась, чтобы выжить, и хитрила. Воришки, плутовки и неисправимой лгуньи.

Сверкнуло у нее руке украденное огниво, и заискрились запалы. Потом мелькнул подаренный мной серебряный кинжал, и собачья упряжка освободилась от груза. У Диор вышибло дух, когда она вылетела из саней, а собаки потащили ее за собой по льду. Сани опрокинулись и полетели кубарем, и из них на реку покатились бочки – запалы на которых Диор и подожгла, – помеченные крохотными крестиками, серпами Манэ, ангела смерти.

– Черный игнис, – выдохнул я.

– Берегись! – взревел Дантон. – БЕРЕГИСЬ!

Порох вспыхнул, и по долине пронесся оглушительный грохот, сделалось светло как днем. Порченых, бежавших впереди, сожгло или разорвало в клочья; взрывная волна так крепко врезала по льду, что даже я издалека ощутил ее мощь. Вот ведь гениальная затея была у Диор. Застывшая поверхность Мер покрылась живописными спиральными узорами – это напомнило мне момент, когда Фортуна пронеслась по Родэрру. И легион Дантона, совсем как трое порченых в тот день, внезапно ухнул в неспящие ледяные воды.

– Ловушка для червей, – улыбнулся я.

Утонула по меньшей мере сотня порченых, и вместе с ними двое высококровных. Лишь немногие из шавок, кто еще хранил разум, орали, когда вода сняла плоть у них с костей – это обманутая смерть наконец приняла их в свои любящие объятия.

А вот прочие бросились врассыпную, и среди них был Дантон. Они вильнули в стороны от залива, скользя по крошащейся поверхности. Словно тени, проворные и смертоносные, замелькали среди трещин на льду ближе к берегу, где вода промерзла до самого русла, и уже там продолжили погоню. Уловка Диор нанесла войску Дантона кровоточащую рану, но оставались еще десятки вампиров – почти все высококровные, среди которых и Дантон, – и вскрылось, что план девчонки – просто безрассудная выходка.

Диор отчаянно цеплялась за обрезки упряжи, пока собаки несли ее по льду. Я же согнулся пополам, покрикивая на собственных копейщиков, чтобы мчали вперед, огибая залив в осколках разбитого речного стекла. Но Дантон исполнился ярости и вместе со свитой подбирался к Диор ближе и ближе.

– Я же говорил, что буду гнаться за тобой вечно, девочка!

– Пошел н-нахер! – сплюнула она, цепляясь за ремни.

– Скажи «пожалуйста», милая!

– Дантон! – проорал я. – Сразись со мной, трус!

Но на меня Зверь внимания не обратил – так, обернулся с убийственной улыбкой на губах. Я все еще был слишком далеко и не мог помочь Диор, едва поддерживая темп, когда вампиры с каждым шагом настигали ее. Высококровки Дантона отвлекали бы меня, а сам он бежал бы с ней, и все оказалось бы зря. И снова где-то в темной вышине проклекотал ястреб. Сквозь грохот крови в голове пробился голос Пьющей Пепел:

«Мчи, Габриэль! Мы должны ее спасти! МЧИ!»

И тут случилось неизбежное.

Собаки Диор неслись вперед, напуганные нежитью, совсем не видя девушки, которую тащили за собой. Вот они метнулись в сторону сугроба высотой фута в два. Сами-то его обогнули, зато Диор с воплем, заложив крутой вираж, влетела в него. Ремней она не удержала, и, высвобожденная, упряжь щелкнула по воздуху. Диор, раскинув руки, прокувыркалась через снег и наконец остановилась. Ударившись лицом о лед, она рассекла лоб; руки и щеки ей заливала кровь. Я заорал от ужаса, а Дантон победно взвыл; его высококоровные слетелись к девчонке, а порченые бежали следом, толкаясь и выпустив когти.

Один из высококровных – престарелый тип в наряде помещика, – схватил Диор и поднял за шиворот, как перышко. Девица выругалась, оцарапала ему лицо, и от ее крови плоть вампира вспыхнула – опаляюще горячо и ослепительно ярко. Шкуру Железносерду порвало и превратило в пепел, и он с воем отшатнулся.

В толпе порченых рванула серебряная бомба, и нескольких порвало на куски. Потом взорвалась вторая, третья – кинутые моей рукой, озарившие тьму и распыляющие серебряный щелок, от которого нежити ело глаза и кожу. Я метнул еще несколько, и стая Дантона бросилась врассыпную. Я же соскочил с саней с криком: «ДИОР!» Девчонка завопила в ответ: «ГАБРИЭЛЬ!» – и поднялась на ноги. Она рванула в мою сторону сквозь облако серебряного дыма, и ее схватил было за шкирку громила с мертвыми глазами, но ткань кафтана порвалась, оставив клок у него в руке. Тогда на спину Диор вскочил порченый, – от него девица тоже отмахнулась испачканными в крови руками. Вампир, чернея, рухнул в снег.

Наконец Диор упала в мои объятия, подняла на меня залитое кровью лицо, а Пьющая Пепел завела свою песню, разрубая подбежавших следом порченых – остались только дымящиеся клочки на льду. Я метал святую воду и гранаты, прореживая толпу, что неслась, тараща бездушные глаза и раззявив рты, прямиком на меня. Диор отмахивалась серебряным кинжалом, пока я ударами меча валил на окровавленный снег еще больше пиявок. Мы с ней стояли спиной к спине, и в голове у меня звучала песня меча: сталь – мать, сталь – отец, сталь – друг. Этих подонков я убивал с шестнадцати лет, и чуть ли не первым моим вампиром стала принцесса вечности. Я никак не мог пасть от зубов нескольких дюжин гнилых шавок, тем более что выкурил целую дозу санктуса, моя рабочая рука была цела, а в груди полыхала ярость вдовца и осиротевшего отца. Я устроил им кровавую баню, однако до победы было далеко. Дантон и его высококровные держались поодаль, глядя, как я растрачиваю арсенал, как пячусь на лед, оставшись без снарядов, без козырей в рукаве.

А ведь мне еще предстояло убить дюжину высококровных.

Мы медленно отступали, а они подходили, разойдясь веером и постепенно беря нас в кольцо. Некоторых я даже знал, по кровавой славе. Верзилу с черной бородой звали Маартен Мясник; на нем была кольчуга, а в кулачищах он сжимал двуручный меч. Другая воительница, Красная Рошин, носила отороченную мехом кожаную броню, а волосы заплетала в косички рубаки. Среди остальных я узнал Ливиану, стройную женщину с пшенично-золотыми волосами и кроваво-красными глазами. Еще мальчишка, известный только по прозвищу Хват и умерший всего в десять лет; на нем был светлый, заляпанный кровью щегольской наряд.

Все они были Железносердами, и за каждым, как вереница детей, тянулся след из десятилетий кровопролития; бой с любым из них стал бы кошмаром, а тут они пришли с поддержкой из десяти родственников. И вел их принц вечности, сын их кошмарного сюзерена. Убийца тысячи дев, гончая Вечного Короля, Велленский Зверь. Он медленно приближался ко мне по льду, тогда как его прихвостни неспешно окружали нас.

– Я тебя предупреждал, Угодник, – сказал он. – Тебе стоило оставаться в могиле.

Я стиснул зубы.

– Твоему папа следовало убить меня, пока у него был шанс, ублюдок.

– Так ведь он и убил тебя, де Леон. Ты больше не герой, которому поют песни, не шевалье, побеждавший бессмертные армии, не живая легенда. И даже не мальчишка, что убил мою сестрицу, вижу я сейчас пред собою. – Дантон покачал головой; кольцо вокруг нас меж тем сжималось. – Тень от тебя осталась, не более. Ты опустошенная шавка, пропойца и убожество, овеянное винным духом и лишенное духа собственного.

Дантон вскинул саблю со сверкающим клинком.

– Но ты еще можешь дожить до рассвета, де Леон. У тебя вроде как дело к моему ужасному отцу на востоке? Неоплаченный долг?

Теперь он обходил нас за стеной из приведенных им высших, улыбаясь рубиновыми губами.

– Твоя Пейшенс? Твоя Астрид? Пока мой отец забавлялся с твоей супружницей, ты дремал в погребе, но все же уверен я, ты вообразил себе, каким мучениям подверг он ее, прежде чем возложить подле тебя. Но еще более уверен я в том, что ничего не желаешь ты так, как вновь узреть моего короля.

Я стиснул эфес Пьющей Пепел так, что заскрипела кожаная оплетка.

– Шанс на месть даю я тебе, – сказал Дантон. – Опусти меч и отойди в сторону. Отдай мне девочку, и ты, может статься, еще исполнишь клятву. Необязательно тебе тут умирать, де Леон. Кто, в конце концов, тебе эта Диор Лашанс?

Я оглянулся на дрожащую, покрытую кровью девицу у себя за спиной.

В ее широко раскрытых голубых глазах стояли слезы.

– Габи… – прошептала она.

Тогда я узрел истину. Истину всего этого. Пусть я поклялся отмстить, пусть у меня отняли жизнь и изнутри меня бесконечно терзала боль. Эта боль, в конце концов, напоминала, что я еще жив, а главное – как говорила, не уставая напоминать мне, любимая – сердца не разбиваются, они лишь саднят.

И я в итоге не верну блаженства, которое познал тогда, и не утолю боли, которую чувствую ныне. Не отменю одиноких часов, проведенных без любимых, скорби без поцелуев Астрид и пустоты без объятий Пейшенс. Зато пока они, такие совершенные, были со мной, я познал бессмертие.

Неважно, что я отвернулся о Бога. Неважно, что проклял Отца и презрел небо. Ведь в конце концов главное – просто верить.

Я зубами стянул с руки перчатку и взял за руку Диор.

– Я тебя ни за что не брошу.

Началось все с крохотного огонечка, будто искорка, тщедушная и малая, упала в растопку. Но как в моей юности, когда горела высушенная солнцем трава, она зародила тлеющий огонек, и он постепенно разрастался: пламя спустилось вниз по руке и к ладони. Я ощутил его в татуировках, нанесенных мне Астрид. Она словно снова поцеловала меня. Я выпустил руку Диор и посмотрел на ладонь – звезда светилась, только не бледным серебристым светом, но горячим и багряным. Сорвав с себя пальто и блузу, я увидал: лев у меня на груди пылал красным, как пламя в печи моего отчима, как кровь, которую я проливал сам и пускал другим, как все огни, что несомненно горят в пропитанном ненавистью сердце преисподней.

Я вскинул светящуюся руку, и враги затрепетали.

– Кто из вас, уродов нечестивых, желает сдохнуть первым?

– Убейте его, – прошипел Дантон. – Убейте его, а девчонку приведите ко мне.

Вампиры медлили, и в их сощуренных глазах отражался багряный свет.

– Подчиняйтесь! – проорал Зверь. – Вас десять, а он один!

Диор вскинула кинжал.

– Нас двое, сволочь.

– Сосчитай еще раз, девочка.

Над ледяной поверхностью пронесся шепот. Дантон зло воззрился на знакомую уже фигуру, вышедшую из-за пелены снегопада. Густые иссиня-черные локоны до самого пояса, полощущий на ветру длинный красный кафтан и блуза с декольте. Лиат изготовила себе новую маску: белый фарфор с отпечатком кровавой пятерни на месте рта, красная подводка. В прорези смотрели бледные, лишенные света и жизни глаза.

Рана, которую я нанес Лиат при Сан-Гийоме не прошла: на груди по-прежнему чернел поцелуй Пьющей Пепел, а обугленные прикосновением к клинку руки так и не зажили. Тем не менее вампирша сжимала в них меч и кистень: сотворенные из ее собственной крови, они поблескивали красным в исходящем от меня свете.

– Кто ты есть такая? – прорычал Дантон.

– Зови нас-с-с Лиат.

Раненая, Лиат все же излучала силу, и Велленский Зверь это чувствовал. Он плотно сжал губы.

– Тогда в сторону, Лиат. Эта добыча принадлежит крови Восс.

– Не отойдем, – ответила та. – Дитя идет с-с-с нами.

– С вами? – бросил Дантон. – Ведь ты одна, сестрица. Знаешь ли ты, кто я такой? Знаешь ли моего ужасного короля и отца, в дела которого сейчас встреваешь?

Вампирша склонила голову набок, подставляя ветру длинные черные локоны.

– Фабьена мы знаем. Знали задолго до того, как он предъявил права на свой пустой венец. Задолго до того, как его узнал ты, Дантон. – Она шагнула вперед, поднимая кровяной меч. – Сегодня мы изопьем твоей крови, маленький принц. Сегодня твой отец оплачет еще одно дитя.

Дантона перекосило от ярости и еле заметного страха. Впрочем, вряд ли принц вечности в такой близи от добычи уступил бы ее, и еще он явно не горел желанием объяснять потом папочке, что Грааль у него из рук вырвала другая пиявка. Он обернулся к своему черному кругу и прорычал, вложив в приказ всю силу королевской крови, текущей в его жилах: «Порвите ее! Девчонку я заберу сам!»

Высшие повиновались, набросившись на Лиат стаей воронов – черных и быстрых. Я успел еще заметить, как она вскинула меч и занесла для удара кистень, но тут на нас накинулся Дантон. Я заслонился от его выпада мечом и крикнул Диор: «Встань за мной!» Зверь ударил, и наши клинки сошлись в фонтане икр. Мы посмотрели друг на друга поверх скрещенной стали пылающими чистой ненавистью взглядами.

– Сегодня ты ночуешь в аду, де Леон, – прошипел Зверь.

– Это и есть ад, Дантон, – улыбнулся я. – Мне сам дьявол ворожит.

Сегодня мы дрались всерьез.

Когда мы бились в прошлый раз, я умирал с голоду, был слаб, и Зверь пронзил меня, как хряка, а до того мы схватились при хлипком свете солнца: я отнял Дантону руку по самый локоть и вырвал сердце его дочери. Зато теперь не было никаких оправданий, и ни один из нас не сказал бы, будто ему чего-то не хватает. Стоял лютый мороз и ночь темнела, как грех; Зверь вошел в полную силу. Но и я сиял, словно маяк, озаренный светом эгиды, и в моих жилах звенела песнь крови. О милости не просили, не молили о пощаде, мой долг повис над нами топором палача, и за спиной у меня встала бледная тень – наделенная красотой бесконечных зим и темных рассветов.

– Мой лев, – шепнула она.

Клянусь, я чувствовал их, моих ангелов. Ощутил любовь, тепло.

И с ними я был неуязвим.

Увы, непробиваема была и шкура моего врага. Я уже много лет не встречал такого противника: старожила Железносерда, принца падали. Его кожа встречала мои удары, словно каменная, и Пьющая Пепел чуть не вылетала у меня из рук, и хотя тело вампира с каждым нанесенным мною ударом покрывалось глубокими трещинами, я чувствовал, словно рублю гору. Клинок же врага мелькал, юркий, будто ртуть, и в нем отражался красный свет моей эгиды. Частично он слепил и обжигал Дантона, когда тот приближался, но выпады делать не мешал. Тот разил, как гром, как чудовище, которым и был: жестокий владыка мертвечины, отягощенный веками, которого одной только верой не одолеть.

Пьющая Пепел ударила вампира по горлу, отщепив кусок бледной шкуры, а он ответным ударом рассек мне плечо. На снег и на пылающего льва у меня на груди брызнула кровь. Я потянулся к Дантону в отчаянной попытке взять его за глотку и пустить в ход мой дар крови, но Велленский Зверь знал о судьбе, постигшей Призрак в Красном, знал, что мое прикосновение сулит ему конец. И старался держать дистанцию, кружа змеем и вскидываясь, стоило мне приблизиться. Он чуть не отсек мне ладонь, когда я потянулся к нему.

Дантон с улыбкой погрозил мне пальцем.

– Выучи новый трюк, пес.

– Я не пес, пиявка. В этих жилах течет львиная кровь.

– Ты слаб, де Леон. Так слаб, что даже не уберег тех, кого так сильно любил. И я заставлю тебя смотреть, как заберу у тебя еще одного близкого.

Диор у меня за спиной вскинула сребросталь.

– Я тебе сердце выжгу, сволочь.

Зверь рассмеялся, и мы схлестнулись снова, озаряя ночь искрами и орошая ее кровью. За спиной я слышал крики, рычание и звон: я не знал, как держится Лиат, но рисковать и оборачиваться не хотел. Дантон атаковал снова и снова, рассек мне грудь до ребер, потом еще и плечо – срезал мясо с кости, и левая рука повисла мертвым грузом. В голове звучал голос Пьющей Пепел: звонкий, серебристый, он подгонял меня.

«Они нас знали, Габриэль. К-клинок, что разрубил тьму надвое. Человека, которого боялись бессмертные. Они нас помнили. Даже спустя столько лет».

Посеребренная дама улыбнулась у меня в мыслях.

«И я тоже».

Мы сделали финт, сместились и наконец ударили, вложив все силы. Пьющая Пепел вновь, как когда-то, рассекла тьму надвое, описав дугу промеж сыплющих с неба хлопьев, опустившись на грудь Зверю. Рыча, коварный Дантон невероятно быстро вскинул саблю и отвел удар, и вместо того, чтобы разрубить его давно мертвое сердце, сломанный клинок вошел по рукоять в плечо. Зверь заорал от боли, щеря окровавленные клыки. Я угодил в западню: как и топор Сирши на стене Сан-Гийома, мое оружие застряло в каменной плоти, и рука вампира сомкнулась у меня на запястье. Его когти со свистом устремились к моей глотке; Диор выкрикнула мое имя, а я в последний миг вырвался и отпрянул. Когти Дантона полоснули мне по челюсти, и я упал на хрустнувший под моим весом лед.

Зверь навис надо мной и, задыхаясь от боли, потянул из плеча Пьющую Пепел. От прикосновения к эфесу его руки обуглились, и он с грязным ругательством швырнул меч во тьму. А после атаковал, метя саблей мне в грудь. Я откатился в сторону и лягнул его серебряным каблуком в колено; слух мне обласкали хруст и ругательство. Однако Дантон продолжал рубить, ослепленный светом эгиды, собственной яростью, и наконец попал – пронзил мне бицепс, пригвоздив мою левую руку ко льду. Взревев от боли, я свободной рукой потянулся к его горлу. Мы щерили клыки, боролись, шипя сквозь стиснутые зубы. Мне хватило бы всего на миг, на секунду взять его за глотку.

– Убью, уб-блюдок, – сплюнул я.

– Ублюдок? – улыбнулся Дантон, нажимая на саблю. – Нет, полукровка, я не ублюдок. Я крови Восс, крови королей. Я принц в…

Вампир всхрипнул, когда Пьющая Пепел вонзилась ему в спину. Выпучил глаза, уставившись на обломанный кусок звездной стали, торчащий у него из груди, в недоумении: как это Пью пробила его плоть?

И все же он был сыном Фабьена Восса, старожилом Железносердом и, сволочь такая, не помер. Он зарычал на девочку, ранившую его, – на Диор, что вором в ночи подкралась к нему сзади. Задыхаясь, она, растрепанная, скользкими от крови руками вытащила клинок из его спины. Быстрый, как змея, в ярости он кинулся было на нее…

…и запнулся, когда рана в груди задымилась. Дымился и клинок Пьющей Пепел – так, словно кровь на нем горела. Тогда я и понял, что это не его кровь, а ее – Диор своею кровью из рассеченных ладоней, кровью самого Спасителя смазала обломанное острие.

Дантон схватился за грудь, из которой полыхало пламя, а вопль, что рвался из его глотки, доносился из самого чрева ада. Диор ударила еще раз, потом снова. Отнюдь не мастерски, зато очень быстро, и Пьющая Пепел, выкованная в давно минувшую эпоху руками легендарных кузнецов, благословленная кровью Грааля, рассекла вампиру горло. Зверь отшатнулся, попытался закричать, выругаться, молить, но его уже охватило пламенем. Его плоть обращалась в пепел. Он запнулся, упал на лед, и его тело содрогалось, будто тварь внутри него – ужасный дух, что бесчисленные годы двигал трупом, – отказывалась покидать разбитую оболочку. Но огонь уже овладел его шкурой, а страшное время – плотью. И когда Зверь издал последний хриплый, исполненный ужаса вой, то жуткий император самой преисподней – очень на то рассчитываю – прибрал его сраную никчемную душонку.

Я насилу поднялся, дрожа и глядя на окровавленную беспризорницу.

– Великий Спаситель, – прошептал я.

– Льстец, – охнула она.

Так Велленский Зверь пал.