XXIII. Воссоединение семьи

– Тьму позади нас огласил вопль и звук, с которым кипит на огне жир. Диор бросила мне Пьющую Пепел, эфес который был скользким от ее крови, и мы обернулись на нечестивый вой. От ожидавшего нас зрелища глаза у меня полезли на лоб.

– Шило мне в рыло, – еле слышно произнес я.

Лиат по-прежнему отбивалась от высших вампиров, одна против десяти. Одолеть такое множество сильных врагов помогло бы разве что чудо, и в ту ночь чудеса на Мер так и свершались одно за другим. Черные волосы Лиат пропитались кровью, кафтан и сама ее бледная кожа были разодраны когтями нежити, и все же она будто… побеждала.

От Маартена Мясника остался ворох пепла в дымящейся кольчуге. Красная Рошин лишилась руки, а оставшейся зажимала выпадающие из рассеченного живота внутренности. Ливиана лежала, скорчившись, в снегу и цеплялась за дымящийся обрубок предплечья. Я восхищенно наблюдал, как Лиат оторвала мальчишку Хвата ото льда, схватив его за глотку, а он визжал резаным поросенком. Его светлый наряд покрывали алые пятна, и у меня внутри все запело, стоило расслышать знакомый звук и уловить знакомый запах, с которыми кипит кровь.

– Сангвимантия, – прошептал я.

Мальчишка снова завопил и задрыгал ножками, раззявив от боли рот. Он хоть и был Железносердом, пальцы Лиат все глубже уходили в его чернеющее горло; мрамор обращался в пепел, кровь вылетала через глаза клочками красного пара.

Из снега на Лиат с рычанием вылетел престарелый помещик, и ей пришлось отшвырнуть мальчишку в сторону, так и не добив его. Правда, на лед он рухнул с воплем, в конвульсиях, а из его истерзанного горла валил красный дым.

– Мой принц… – прошептала Ливиана.

Высшие вампиры обернулись на ее голос, взглянули на останки Зверя у меня за спиной. Я же неспешно двинулся в их сторону по льду; Лиат, тихо и злобно зашипев, попятилась от света моей эгиды. Враг моего врага был для меня очередным врагом, и в битве я ни за что не встану плечом к плечу с вампиром. Но раз уж эта нечестивая сучка собиралась расправиться с парочкой пиявок, пока я кромсал остальных, то ладно, пусть.

Железносерды затрепетали, глядя в немом изумлении на останки владыки. Гадая, биться им или же удрать во тьму.

– Господь – щит мой нерушимый!

Этот крик разнесся над застывшей Мер, тьму вдалеке озарил огонек, и в нашу сторону, освещая ночь, устремился серебристо-голубой свет, которого я так давно не видел. Я покрылся мурашками – но не от холода, а при виде Девы-Матери, Спасителя, ангелов воинства небесного, медведей, волков и роз, покрывающих тела от пояса до горла. Этой священной магии, сотворенной Серебряными сестрами. Брони угодников-среброносцев.

С севера по льду к нам бежали четверо, и священный свет горел на их коже подобно призрачному пламени. В руках они сжимали сребростальные клинки, а в их глазах полыхал яростный, дикий огонь.

– Чтоб мне провалиться… – еле слышно произнес я.

Железносерды, видя несущихся на них с тыла угодников и нас с Лиат по бокам, переглянулись напоследок и сделали свой выбор. Их жуткий предводитель погиб, преимущество они утратили, а коли ты дурак, то вечно не проживешь. Они шмыгнули в самую гущу тьмы, довольные тем, что проживут еще ночь. И хотя мне претило отпускать, я все же испытывал мрачное удовлетворение при мысли о том, какие новости доставят они Вечному Королю: добыча упущена, замысел нарушен, младший сын убит. И я, покрытый кровью и пеплом Зверя, пообещал чуть слышно: «Это только начало, Фабьен…»

– Иди с-с-с нами, дитя.

Я в недоумении обернулся: Лиат в маске с кровавой пятерней протягивала Диор руку. Диор же глянула на меня и вскинула кинжал из сребростали. Я чуть не засмеялся.

– Да ты шутишь.

Небо над нами рассекал снежный ястреб, а по земле к нам бежали угодники. Лиат вперила в меня взгляд бледных и безжизненных, сощуренных от света эгиды глаз.

– Во вс-с-сей империи ес-с-сть лишь одно мес-с-сто, где девочке ничто не угрожает, и это не ветхие залы вашего никчемного орд…

– Сука, – со вздохом произнес я, – закрой щель.

Я выставил перед собой Пьющую Пепел, клинок которой был весь в крови.

– Если ты думаешь, что я протащился через пол-империи, убивал священников и терпел пытки инквизиторов, отбивался от орд нежити и бежал из самой гущи прокаженного леса, дрался с принцами вечности и сожрал сраной картохи на свой вес, просто чтобы в конце отдать девчонку тебе, то ты еще безумней, чем этот меч, вампир.

«Чик-чик, – шепнула Пью. – И кровь, кровь, кровь».

– Ты даже не предс-с-ставляешь, что эта девочка так…

– У этой девочки есть имя, – отрезала Диор. – И она вообще-то тут стоит.

– Габриэль! – окликнули меня издали.

– Они не понимают, кто ты, – прошипела Лиат, поглядывая на приближающихся угодников – Молю, идем с-с-с нами, дитя. – Она так и тянула к ней бледную руку. – Идем с-с-с нами или умрешь.

Диор скривилась и покачала головой.

– Вы, уроды, убили Рафу, Сиршу, Бэллами и сестру Хлою. Я, может, плохо разбираюсь в законах угодников, но быстро учусь и усвоила вот что: яд нежити со словами втечет тебе в уши.

– Габриэль! – снова позвали меня издали. – Диор!

– Глупцы, – сказала Лиат. – Глупцы…

Серебряный отряд достиг нас, овеянный божественным светом. Оказавшись в меньшинстве, раненная, но отнюдь не глупая, Лиат зарычала, закуталась в разодранный кафтан и разорвалась на вихрь кроваво-красных мотыльков, которые взмыли ввысь, навстречу падающему снегу.

– Благая Дева-Матерь… – прошептал один из угодников. – Что это?

Их явилось четверо, облаченных в серебро, раздевшихся на холоде по пояс. Одного я видел впервые – паренька зюдхеймца, темнокожего и черноглазого, – а вот прочих помнил еще по дням своей славы. Здоровяк де Северин, на груди которого сиял медведь крови Дивок, глупо улыбался. Мелкий проныра Финчер блеснул разноцветными глазами, вскинул вилку для мяса, которую подарила ему бабуля, и с проказливой улыбкой на губах раскрутил ее на пальцах. Однако лучше прочих я знал последнего.

Он постарел еще больше, совсем исхудал; волосы, которые прежде походили на грязную солому, совсем поседели. Но в атаку он бежал со всей верой и яростью, держа в единственной руке длинный меч, а его единственный глаз пылал праведным гневом.

– Серорук… – прошептал я.

– Габриэль де Леон, – выдохнул мой старый наставник. – Во имя Девы-Матери и семерых мучеников, вот уж не думал снова тебя увидеть…

– Как, во имя Господа, вы нашли нас?

Он вскинул руку, и на предплечье ему опустился снежный ястреб, круживший до того в вышине.

– Старина Лучник умер пару лет назад. Это Зима. Она следовала за вами с тех самых пор, как вы достигли Авелин.

– Но почему вы стали искать нас? – спросила Диор.

Я кивнул в ее сторону.

– Это Диор Лашанс. Она…

– Мы знаем, кто она такая, – перебил меня Серорук.

– Габи? – раздался безумный окрик. – Диор?

У меня сердце упало и перевернулось, а у Диор зажегся взгляд, и вместе с ней мы обернулись. Вниз по замерзшему берегу реки, запинаясь, бежали с ружьями наперевес серебряные сестры, и среди них я заметил ту, кого уже не чаял увидеть.

– Сестра Хлоя! – выкрикнула Диор.

Девчонка, хромая, побежала Хлое навстречу, а малютка сестра, оскальзываясь на льду, устремилась к ней. Диор не сумела вовремя остановиться и налетела на Хлою, – обе повалились в снег, смеясь и плача. Хлоя шептала: «Merci, o merci, Господи Всемогущий…»

– Добрую сестру доставил в монастырь один речник, несколько недель назад, – пробормотал Серорук. – Нашел ее на берегах Вольты, полуживую, замерзшую. Он оказался человеком богобоязненным и взял на себя труд вернуть ее к нам. Мы уж думали, Хлоя не выкарабкается, но вера в ней горит жарко. Едва придя в сознание, сестра поведала нам о ваших совместных странствиях, что вы с девочкой, возможно, еще живы. Вот мы и послали соглядатаев на ваши поиски, стеречь все пути, по которым вы могли бы двигаться.

Я с улыбкой посмотрел, как Диор и Хлоя катаются в снегу, и в груди у меня потеплело.

– Это правда, Габриэль? – спросил Финчер. – То, что Хлоя рассказала нам о девчонке?

– О том, что она и впрямь Грааль святой Мишон, – пояснил де Северин.

Я взглянул на останки Дантона и покачал головой.

– Ее кровь спалила принца вечности дотла, возвращала людей, стоявших на пороге смерти. Если она не то, чем ее считает Хлоя, то иного объяснения виденному у меня нет.

– Слава Спасителю, – прошептал Финчер, осеняя себя колесным знамением.

– Грядет конец мертводня, – еле слышно проговорил де Северин.

– Возможно, – вздохнул я.

– Рад снова тебя видеть.

Я стиснул зубы, глядя на Серорука. Встретившись с ним после стольких лет, я даже не знал, что чувствовать. Этот человек был мне учителем. Он спас мне жизнь, а я спасал его. И хотя во дни славы своей я превзошел учителя, всякий сын отчасти навсегда остается в тени отца. Но нас по-прежнему разделяла пропасть. Серорук был среди тех, кто приказал мне бросить Астрид, кто осудил меня за отказ, кто выгнал меня и мою любимую во тьму и холод. Я помнил слова Аарона и как никогда сознавал: каждое мгновение жизни вело меня к этому; я столько вытерпел и потерял только затем, чтобы доставить Диор в Сан-Мишон, но все же …

– Жаль, не могу сказать того же, брат, – пробормотал я.

– Не брат, – поправил Финчер. – Больше не брат. Серорук теперь настоятель, Габи.

Я вопросительно взглянул на старого наставника:

– Халид?

– Жажда в нем заговорила слишком громко. – Серорук осенил себя колесным знамением. – Четыре года назад он прошел Красный обряд. Бог ниспослал ему мужество принять смерть угодника.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, да?

– Тебе удалось!

Я запыхтел, когда на шею мне бросилась Хлоя: обняла она меня совсем не как сестра Серебряного ордена, и все же я с улыбкой подхватил ее. Легшая мне на сердце тень от встречи с братством, которое когда-то меня предало, рассеялась – я рад был снова видеть Хлою живой. Она же расцеловала меня в щеки, мараясь в крови и пепле, а глаза ее сверкали ограненным хрусталем.

– Я знала! – прокричала она, смеясь и плача одновременно. – Разве не говорила я тебе много лет назад? Я сказала это тогда и повторю сейчас: Бог уготовил тебе великие свершения, mon ami. Ты оказал империи услугу больше любого священника, любого рыцаря, героя или императора за всю ее историю! – Он снова поцеловала меня и крепко обняла. – Ты хороший человек, Габриэль де Леон. Самый лучший.

– Сволочь, вот он кто, – осклабилась Диор, хромая к нам.

– Следи за языком, девчонка, – в притворной злости прорычал я. – Я еще должен намылить тебе шею за то, что нарушила слово. А еще ты должна Аарону и Батисту сани и упряжку собак.

Серорук стиснул зубы, глядя вниз по течению реки.

– Сан-Мишон возместит потери владыке Авелин. Можешь поручиться за меня, когда вернешься в шато.

– В Авелин я не вернусь. – Я нахмурился.

Хлоя отстранилась, кивая.

– У Габриэля дела на вос…

– И на восток я не поеду. – Я посмотрел на нее, потом на Серорука и медленно нахмурил брови. – Я еду в Сан-Мишон с Диор.

Хлоя мягко улыбнулась и покачала головой.

– Габи, с нами ей ничего не грозит. Ты и так сделал больше, чем я могла рассчитывать, но дальше тебе не о чем тревожиться…

– Дело вообще не в тревогах. – Я с трудом подошел к Диор и встал рядом с ней. Свет моей эгиды к тому времени погас, и я начинал мерзнуть, но когда девица взяла меня за руку, ощутил в груди огонь. – Я ее не оставлю.

– Все хорошо, сестра, – сказал Серорук. – Наше расставание омрачила туча, но все же Габриэль служил Сан-Мишону долго и славно. Не грех будет пустить его за наш стол на ночь. Уверен, кое-кому из новичков будет радостно воочию увидеть знаменитого Черного Льва из Лорсона.

Не знаменитого, подумал я, а печально известного.

Хлоя поджала губы и кивнула.

– Véris, настоятель.

– Тогда в путь, – проворчал Серорук. – Закат и угодников не ждет.

Серебряные сестры привели запасных сосья, и пока Хлоя бинтовала Диор израненные руки, я обернулся одеялом и приготовился ехать назад на север. Диор уселась на крепкого сивого малого и посмотрела на Мер. На расколотый лед и остывшие останки бессмертных чудовищ, которых ее кровь делала очень даже смертными. Ее кафтан был припорошен снегом и перепачкан, а мне дьявольски хотелось убрать у нее с глаз эту челку.

Вместо этого я с поклоном протянул ей Дантонову саблю.

– На что она? – спросила Диор.

– Победителю – трофеи. Это прекраснейший клинок, с которым будет хорошо упражняться. – Я улыбнулся, и корка крови на щеках у меня треснула. – Нам с тобой пора начинать уроки.

Она осклабилась и, приняв саблю, осмотрела ее.

– Красивая.

– Только руки себе нахер не оттяпай, – предупредил я, протягивая ей ножны.

Диор со смехом уронила голову, и пепельные волосы упали ей на глаза.

– Прости, Габи, – пробормотала Диор. – Прости, что соврала.

– Извинения приняты. Главное – не ври мне больше.

Она вскинула окровавленную правую руку.

– Торжественно клянусь впредь не лгать Габриэлю.

– Славно. – Я поморщился, взбираясь в седло позади нее. – Лихие заезды, когда за тобой гонится орда бессмертных, горячат кровь и всякое такое, но я уже не молод.

– Тросточку подать, дедуля?

– Вот же ты сучка пронырливая.

– Знаешь, отправиться за мной было глупостью. Ты же сам говорил, что лучше уж быть сволочью…

– Это привилегии отцовства. Не повторяй за мной, а слушай, что говорят.

Она слабо улыбнулась, не сводя голубых глаз со льда.

– Merci. За то, что последовал за мной.

– Говорил же: мои друзья – высота, которую я не сдам.

– Так мы все еще друзья?

– Сам не знаю почему, но oui. – Я глубоко вздохнул. – Мы все еще друзья.

Ее улыбка стала шире, шаловливее, и она, привстав, поцеловала меня в грязную щеку.

– А это-то нахера? – пробурчал я.

– Просто так, – соврала Диор.