XXIV. Эта бесконечная ночь

– Он вздымался перед нами, как и в findi семнадцать лет назад, окутанный снежно-серым туманом. Сам я видел его тысячи раз, но знал, что переживает, глядя на эти скалы и выдыхая облачка пара, Диор.

Благоговение. Такое, когда отваливается челюсть.

– Твое же шлюхородие, – прошептала она.

Над замерзшей долиной вздымалось семь замшелых столпов, увенчанных знакомыми мне еще по юности обиталищами: Перчатка, оружейная, собор. Я вспомнил проведенные здесь годы: часы в тишине среди пыльных стеллажей библиотеки, пиры в честь побед, хвалебные гимны и редкие моменты блаженства в объятиях той, которую я любил.

Пока все не потерял.

Меня накрыло волной тоски по прошлому, а в сердце просочился яд, это тщетное себялюбивое желание побыть в минутах славы тех времен, когда все казалось проще, а весь мир – ярче, окрашенный розово-красным в залах памяти. Но лишь дурак смотрит на давно минувшее с бóльшим теплом, чем на грядущее. А грустную песнь поет человек, сокрушающийся о том, что раньше было лучше.

Финчер рассказал, что оба – и Каспар, и Кавэ – женились и вернулись в Зюдхейм, а тех парней, что вышли нам навстречу из конюшни, я уже не знал. Не знал я и нового привратника, поднявшего нас на облачной платформе, как и сестер, стоявших вместе с Хлоей и поглядывавших на меня искоса, пока мы поднимались со дна долины. Зато они знали меня, Льва, которого страшился мрак, мальчишку, которого императрица собственным мечом посвятила в рыцари, дурака, который увел невесту у Бога. Возвращаясь в это место, я ощущал себя тем, кто нашел старое пальто из юности, натянул его и обнаружил, что оно больше не впору.

Тебе грустно, что молодость прошла.

Ты гордишься, что вырос.

Но главное – тебе неуютно.

– Надо начинать готовить Диор, – сказала Хлоя; голос у нее чуть ли не дрожал в предвкушении. – Ритуал следует провести на рассвете, а сделать предстоит еще многое.

– Что за ритуал? – спросил я. – Где ты его нашла?

– Откопала в недрах запретной секции библиотеки. Древний текст, который открывается крови, записанный одним исследователем истории Грааля, еще до создания империи. Бедный Рафа много лет помогал мне его переводить. – Хлоя осенила себя колесным знамением и понурилась. – Книга очень старая. Станицы такие хрупкие, что рассыпаются в прах от одного неверного касания. Потому-то я и не могла взять их с собой в поиски. Но все сходится. – Она улыбнулась Диор, как дважды гордая мать, и когда мы поднялись к величественному собору, окинула его жестом руки. – Вот тут, в церкви первого мученика потомок Девы-Матери и положит конец бескрайней ночи.

Пыл Хлои как обычно был заразителен: угодники и сестры вокруг нас зашептались, глядя на девицу подле меня со сдержанным благоговением. «Véris».

Диор пораженно глазела на собор. При поддержке Изабеллы ему вернули былую славу, и вот он пронзал небо, словно копье, сложенный из черного камня и сверкающий прекрасными витражами.

– А мне… мне что-то надо делать?

– Возможно, принять ванну? – пожурила ее Хлоя. – А так нет, милая, тебе надо просто быть собой. Господь Всемогущий, Дева-Матерь и мученики сделают все остальное.

Диор обернулась на меня, и я кивнул:

– Ступай с Хлоей. Я буду неподалеку.

Взяв Диор за руку, сестра повела ее по веревочному мосту к женской обители. Серорук же пробормотал, что нам стоит приготовиться к вечерней службе, а поговорим мы позже. Де Северин хлопнул меня по спине, Финчер же осклабился.

– Мы тем временем угостим тебя выпивкой, что скажешь, брат?

– Если дадите мне блузу и новый плащ, я сам проставлюсь, – улыбнулся я.

Братья рассмеялись и отвели меня в казарму, где я смыл с себя кровь и пепел, а после – в оружейную. Серафим Аргайл, как всегда, работал в кузне, в окружении своих чернопалых. Он состарился, но все еще был широк в плечах и усерден в работе: удерживая новый клинок железной рукой, он бил по нему молотом. Серафим кивнул в знак приветствия, но мне, похоже, не обрадовался, даже спустя столько лет; пятно греха моего не смывалось так просто. Впрочем, и взять новую одежду Аргайл не мешал.

Я огляделся. Вновь увидел след денег, коснувшихся и стен, и работы: Сан-Мишон опять обрел великолепие. Правда, он при этом опустел даже сильнее, чем в дни моей юности. Бледнокровок в его рядах всегда было мало, но казалось, война отразилась на жизни здесь, как и всюду в Элидэне.

Когда я закончил, солнце уже садилось, и колокола созывали всех на вечернюю службу. Я знал, что на рассвете мне нужно будет посетить Ритуал, но явиться на молитву вечером духу не хватило. И тогда я под любопытными взглядами поваров прихватил бутылку из трапезной и отправился в библиотеку. Там какое-то время побродил среди полок, прикладываясь к горлышку и размышляя о прошлом. Под ногами у меня раскинулась большая карта империи: по всем пяти странам державы кровавыми пятнами растеклись волки Честейн, медведи Дивок и вороны Восс.

Каким будет мир, думал я, если завтра и впрямь вернется солнце.

Что, если оно того все-таки стоило?

Господи Всемогущий, я уже и не помнил цвет неба…

Потом я прошел в запретную секцию, тяжело ступая по половицам обутыми в старые сапоги ногами. Попетлял лабиринтом пыльных стеллажей, книг, свитков и диковинок. Я помнил, как пахло кровью в ночь, когда я впервые пришел сюда, и, огибая последний поворот, по привычке ожидал застать любимую в комнате, где мы впервые заговорили, впервые поцеловались и впервые согрешили. Но я, конечно, не нашел ничего – если не считать длинного стола, за которым мы сидели годы назад, глядя друг другу в глаза и отдаваясь тому, что привело нас к падению.

На столе лежал том толще моего бедра, окованный потемневшей латунью. Он был так стар, что кожа выцвела до серости, а пергамент от бессчетных лет побурел. Книга чуть ли не на глазах разваливалась, но строчки все еще читались: они поблекли, oui, но не пропали. Странная форма бессмертия, понял я. Поэмы, рассказы, мысли, застывшие во времени. Вот оно, простое чудо книг.

Я провел пальцем над страницей, едва касаясь вьющихся, сплетенных букв. Ни слова мне было не знакомо, кроме одного.

Аавсунк.

Я вспомнил, как в Винфэле Рафа объяснял значение слова: оно переводилось со старотальгостского как «суть». Сущность, которую первая мученица собрала в свою утробу. Право по рождению, которое Диор теперь несла в своих жилах. Кровь самого Спасителя.

– …Один человек вернет небу цвет, – пробормотал я.

Колокола пробили окончание вечерней мессы, и я подумал о Диор. Она, наверное, поест в трапезной или уже в обители. И хотя во всей империи не было для нее места безопаснее, чем в стенах Сан-Мишона, на священной земле, а сама она доказала, что запросто может позаботиться о себе, я чувствовал себя неуютно, ведь на какое-то время упустил ее из виду.

Я покинул библиотеку и направился к женской обители, но ноги сами понесли меня к огромному гранитному шпилю и витражам в сердце монастыря. Я миновал фонтан с ангелами – Кьяра и Рафаил, Санаил и мой тезка Гавриил, – и рассветными дверьми вошел в лоно собора святой Мишон. Пройдя по проходу и влив в себя остатки водки, я сам не заметил, как оказался пред алтарем. Там, где Астрид нанесла мне эгиду, где я принес клятвы, которые потом же нарушил. Поднял взгляд на Спасителя на колесе, побарабанил пальцами по рукояти Пьющей Пепел. Выронил бутылку, и она покатилась по каменному полу.

– Ты все еще не брат мне, сволочь, – сказал я. – Но надеюсь, кровь твоя несет истину.

– Как Астрид?

Обернувшись, я увидел поднимающегося по винтовой лестнице из святилища под алтарем Серорука. Ну конечно, теперь он произносил речь на мессах – должно быть, он внизу переодевался. На нем была одежда угодника, а глаз налился кровью от причастия, которое старик с братьями принимал по вечерам; дыру на месте глаза, выбитого Лаурой Восс, все так же прикрывала полоска черной кожи.

– Сестра Саваж передала мне, что вы с ней обвенчались.

Я взглянул на своего старого наставника и заплетающимся языком спросил:

– И что такого?

– Она сказала, что у вас дочь. Пейшенс? – Серорук покачал головой, вперив в меня взгляд единственного глаза. – Благодарение Богу и Деве-Матери за маленькую милость, что она не родилась сыном. Привести в этот мир еще одного бледнокровку…

– Избавьте меня от этой проповеди, настоятель. Я не настолько пьян.

Не раскрывая рта, он облизнул клыки и спросил:

– Ну и как она? Твоя прекрасная жена?

– Я думал, что тебе плевать, старик.

– Астрид Реннье пять лет была мастером эгиды Сан-Мишона, Габриэль. Я знал ее не хуже прочих и лучше многих. Само собой, мне не плевать.

– Так не плевать, что ты, не задумываясь, вышвырнул нас на холод?

– Я задумывался и много, – сверкнув глазом, сказал Серорук. – В первую очередь о том, что вы оба знали о греховности своих поступков, но все равно их совершили. Во вторую – о том, что ты врал мне с первой же ночи, как затащил ее в постель. И наконец – о том, какой же я был дурак, что доверял тебе. Я думал, годы, прошедшие с тех пор, остудили твою голову, но теперь вижу: это пустые фантазии. – Он смерил меня взглядом и покачал головой. – Ты ничуть не изменился.

– Что же мне было делать? Простить? Забыть? В пекло. И тебя туда же. Вы отвернулись от нас. После всего, что мы сделали.

– Я уже говорил тебе и скажу снова, – произнес Серорук. – Только дурак играет на краю пропасти, но лишь князь дураков винит других, когда падает. Твой уход дорого обошелся нам, Габриэль. Положение становится все хуже, а наши ряды редеют с каждым годом. Тео Пети, Филипп Олен, Филипп Клемент, Алонсо де Мадейса, Фабро…

– Я не просто так сегодня на мессу не пришел. Не надо мне проповедовать. И даже не думай мазать меня их кровью. Она на твоих руках, не на моих.

– Когда же ты последний раз был на службе, Габриэль?

Я моргнул и нахмурился.

– А какой сейчас год?

– Значит, то, что говорила Хлоя, правда. Ты столь же безбожен, как и кровь в твоих жилах. – Его взгляд упал на бутылку у меня под ногами. – Ты мог быть величайшим из н…

– Я и был им.

– Был, – отрезал Серорук, и в его бледно-зеленом глазу полыхнул огонь. – А сейчас ты кто? Клятвопреступник. Пьяница. Тебе всегда не хватало смирения, чтобы взглянуть дальше собственных желаний. Забыть о гордыне и сделать все правильно. Как-то я сказал тебе: свою историю ты рассказываешь сам. И тебе выбирать, какой она будет. Вот ты и выбрал. – Он снова покачал головой. – Боже, какое же ты принес разочарование.

– Я отдал империи жизнь! – вскричал я. – И все еще отдаю! Я ту девчонку протащил через пол-ада к этим стенам, а мне по-прежнему никакого признания!

– А ты все так же его страждешь!

Мы уже стояли нос к носу, и горечь негодования, что прела столько лет, хлынула наружу, как гной из раны.

– Даже сейчас ты продолжаешь говорить о жертвенности, тогда как завтра этой девочке предстоит заплатить цену тысячекратно выше твоей! Это ей предстоит пролить кровь за империю, а не тебе!

Эхо его голоса прогремело под сводами собора, точно отголосок выстрела.

– Что ты сказал?

Серорук оскалился, потупив взгляд.

– Что ты там, сука, сказал? – громче потребовал я ответа.

– Слишком много, – отворачиваясь, прорычал аббат. – Больше об этом ни слова.

Я в недоумении схватил его за руку.

– Ты мне все…

Серорук высвободился и угрожающе сверкнул налитым кровью глазом.

– Руки прочь, Габриэль.

Мысли лихорадочно завертелись в голове, и я трижды обругал себя, называя дурнем. Вспомнил пыльный том в библиотеке, слово «аавсунк» на поблекших страницах. Вспомнил, как Рафа объяснял мне в Винфэле его значение, но на сей раз в нужном ключе: оно не переводилось как «сущность». Оно означало жизненный сок, кровь. Вот что они собирались пролить во время ритуала на рассвете.

– Вы ее убьете, – прошипел я.

– Такова цена. – Серорук отвернулся, пряча взгляд, и проскрежетал, будто катал во рту мокрый гравий: – Во имя конца бескрайней ночи. Ради спасения империи.

– Хлоя знает? – не веря ушам, спросил я.

– Это она откопала ритуал, Габриэль.

Сердце мне словно раскололи надвое, а в животе все похолодело и обратилось в камень.

– А как насчет Диор? Она знает? Вы ей сказали?

Серорук смотрел на меня озлобленно, однако его молчание говорило красноречивее слов.

– Чтоб меня, – прошипел я. – Чтоб меня, вы этого не сделаете. Ей всего шестнадцать!

– Одна жизнь, – бросил он. – Одна жизнь в обмен на тысячи… да что там, сотни тысяч! Я десять лет посылал людей на смерть, я веду войну с врагом, который не умирает, но оборачивает наших мертвых против нас же. Подумай, скольких страданий можно избежать! Если завтра вправду взойдет солнце, война закончится, Габриэль! Всякий холоднокровка по всей стране – что порченый, что высший – обратится в пепел от одного удара клинка!

– Удар клинка! По горлу невинного ребенка!

Серорук с вызовом вздернул подбородок.

– Господь Всемогущий простит нам это прегрешение.

– Нет, так нельзя. Это зло в чистом виде, Серорук, ты же знаешь! Сам учил меня: лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. А это? Это же, сука, чудовищно!

– Я клялся защищать империю, Габриэль. Быть огнем промеж этого мира и концом всего сущего. – Серорук нахмурился, мрачный, как закат. – И свои клятвы я держу, не то что ты.

Мой кулак врезался ему в челюсть, разбил губу. Серорук покачнулся, но санктус в жилах не дал ему упасть. Зато мой меч уже вылетел из ножен: Пьющая Пепел сверкнула в свете химических шаров, и посеребренная дева будто бросила злой взгляд на моего старого наставника.

«Сломан-черен, извращен-правдив, сгнил, сгнил до корней».

– Я вам не позволю, – прорычал я. – Черта с два я дам вам это сделать.

Я попятился по проходу, не спуская глаз с Серорука. Я не курил с утра, а вот старик принял причастие на вечерней службе. Правда у меня было две руки, а у него – одна. Поэтому когда я развернулся и побежал, он просто пошел за мной, рыча: «Габриэль, не глупи!» Я вылетел в рассветные двери, а он метнулся к башне. Зазвенели колокола, по всей обители, переплетаясь с горьким завыванием ветра, разнесся сигнал тревоги. Я бежал прочь от собора, по веревочному мосту к женской обители, крича во все горло:

– Диор! Диор!

Серорук с ревом несся за мной, обгоняя по дуге – санктус придавал ему скорости. Впереди во мраке показался ночной дозорный, раздались крики «предатель!», «измена!», и он, вскинув фонарь, обнажил меч. Вредить ему я не хотел и потому низко поднырнул под удар, сделал подсечку, а после врезал по носу, и он рухнул без чувств. Но за мной уже гнались угодники: Финч, де Северин и юнец из Зюдхейма. Сверху спикировала Зима и распорола мне когтями щеку. Я ахнул и ударил наотмашь, но снежный ястреб отпрянул быстро, как ложь слетает с языка, а когда я сморгнул кровь, то увидел перед собой Финча: тот поднял меч и принял стойку, глядя своими разными глазами на Серорука.

– Настоятель, какого дьявола…

– Держи его! – проорал Серорук, подбегая к нам.

– Прочь с дороги, Финч…

– Во имя крови, я же сказал: схвати этого клятвопреступника!

– Финч, они хотя убить девчонку. Уйди нахер с дороги!

Мы воевали плечом к плечу, я и Финч. При Трюрбале мы вместе освободили пленников кровяных ферм Дивоков. Говорю же, между мужчинами, когда один вверяет жизнь в руки другого и просит об обратном, рождается особая связь. Но есть еще и фанатизм. В умах, которые не задаются вопросами, вера ничем не сдержана: солдат безоговорочно подчиняется приказам командира, верующий – слову пастыря. После того как я нарушил клятвы, Финч доверял мне уже не так крепко.

Правду сказать, винить в этом я его не мог.

Финч поднял меч. Я хоть и был сильнее его в фехтовании, но он-то причастился. Мы скрестили клинки; оба пролили кровь, оба выругались. С криком «Ты, сука, сбрендил?» Финч отвел еще один мой удар, а сзади налетела Зима. Я повторил атаку, на сей раз обезоружив Финча и до кости вспоров ему руку, но к тому времени подоспели юнец и Серорук. Старая сволочь взмахнула кистенем, набросив цепь мне на рабочую руку, и я, снова заорав «Диор!», перекинул Пьющую Пепел в левую ладонь. Пронзил бежавшего на меня новичка и оставил его в луже крови на камнях. Затем развернулся к Сероруку и попытался высвободиться, но тут уже прибежал де Северин. Здоровяк ударил меня со всей силой, дарованной ему кровью Дивок.

– ДИОР, БЕ…

Меня насквозь пробило клинком здоровенного двуручника. Я хотел было достать де Северина ударом наотмашь, но он вскинул меч, и я сполз до самого эфеса. Сделал еще попытку достать де Северина, но тот смахнул меня с клинка – прямо на стену. Кирпич от удара мелко раскрошился. Надо мной встал Финч: он сжимал оружие в окровавленной руке и, дико сверкая разными глазами, оскалил зубы.

– СТОЙТЕ! – прокричал Серорук.

Продырявленный и истекающий кровью, я попытался встать, но сапог Серорука врезался мне в челюсть, и я снова растянулся на земле. Еще раз поднялся, и он опять мне двинул, кроша ребра. Я впился пальцами в снег и камень, хотел позвать Диор, но не сумел втянуть воздух в пробитые легкие. Серорук же ударил меня еще раз, и еще, и еще – охеренно сильно, и я увидел черные звезды, почувствовал, как ломается кость, ощутил привкус крови во рту. Ноги старика так и мелькали у меня перед глазами, а в голове звенело от ярости, которую он вымещал на самом своем пропащем ученике.

Братья стояли надо мной, в крови и задыхаясь. Они могли прикончить меня на месте, прямо там, но старик Серорук, несмотря на все свои промахи и недостатки, был предан законам Сан-Мишона.

– Этот человек носит эгиду, – прорычал он. – Мы не станем осквернять священную землю, убивая его, как собаку, на улице. Габриэль де Леон сильно отдалился от Бога, но прежде он был нам братом. Он не умрет чудовищем. Он умрет человеком.

Де Северин рывком поднял меня, и я встал, роняя нитку кровавой слюны.

– Большего я тебе предложить не могу, Габриэль, – сказал настоятель.

И меня, теряющего сознание, с разбитым и звенящим от пляски Серорука черепом, пускающего кровавые слюни, понесли прочь. Я бы сказал, что принялся лихорадочно соображать, как выбраться из заварухи. Сказал бы, что снова позвал Диор, всеми мыслями пребывая с ней, но это была бы ложь. На деле же старая сволочь знатно отмудохал меня, и я едва мог вспомнить собственное имя, не говоря уж о девице.

К тому времени, как мы остановились, я уже худо-бедно соображал. Сильно зажмурился и открыл глаза, пытаясь понять, отчего у меня не двигаются руки.

– Тебя, Отец Всемогущий, призываем в свидетели, – говорил Серорук. – Как Твой рожденный сын пострадал за грехи наши, так и наш брат пострадает за свои.

– Véris, – раздалось вокруг.

И тут до меня дошло, где я.

Небесный мост.

Меня приковали к колесу, а за спиной у меня, в заливе, где блестела застывшая Мер, стонал ветер. Я вспомнил свою первую ночь в монастыре, когда старик Янник вручил себя в руки Божьи через Красный обряд. Только давай проясним: надо мной не правосудие вершили, то была не церемония, не торжество, не благословенное отбытие к Создателю. А убийство, самое обыкновенное. Во мне восстал мой старый друг гнев, и я взревел, натягивая путы. Каждым клочком своего естества, каждой частицей воздуха в кровоточащих легких, каждой каплей крови в своем исполненном ярости сердце я отказывался принимать такой конец.

Я отказываюсь подыхать здесь, сказал я себе.

Я. Отказываюсь. Подыхать. Здесь.

Серорук коснулся моих плеч кистенем – семь раз в честь семи ночей, в которые Спаситель терпел страсти. К моей коже прижали огниво – символ пламени, опалившего рожденного сына Бога. А потом мой старый наставник поднял посеребренный меч.

– Страдания несут спасение, – напевно произнес он. – Служа Богу, обретаем мы путь к престолу Его. По крови и серебру прожил этот угодник, и так он умирает.

– Иди на хер, – прошипел я. – ДИО…

Сверкнул клинок.

Полыхнула боль.

Мои глаза закрылись.

В глотке распахнулась щель.