I. Успешные начинания

– Прошло полгода с тех пор, как я принес клятву инициата Серебряного ордена, и каждый день брат Серорук гонял меня в хвост и в гриву.

Как и предупреждал Аарон де Косте, Перчатка стала горнилом, в котором мне предстояло либо закалиться, либо расплавиться в шлак. Каждый день меня ждал новый танец, месяцами меня подвергали проверке – либо мой наставник, либо остроумные устройства братьев очага.

Среди них были «Колючие люди» – связка постоянно движущихся тренировочных манекенов, отвечавших на любой твой удар. «Молотилка» – вращающиеся дубовые столбы на высоте тридцати футов над каменным полом; один неверный шаг во время спарринга на них – и остаток дня заживляешь сломанные кости. Полоса препятствий, которая называлась «Шрам»; забег на скорость, «Коса»… И все это предназначалось для того, чтобы сделать нас тверже, быстрее, сильнее.

Санктус, которым мы причащались на вечерних мессах, пробуждал во мне зверя: повышал силу, ускорял рефлексы, обострял мои чувства бледнокровки… Я ощущал себя клинком, который наконец извлекли из холодного подвала на яркий свет солнца. И все же знал, что я не столь остр, как остальные ребята, и никогда не стану таким.

После испытания крови брат Серорук ни разу не заговорил о моем слабокровном происхождении, но мне хватало издевок от Аарона и его дружков. Инициаты Сан-Мишона приходили и уходили, задерживаясь в монастыре на дни или недели, а потом возвращались на охоту со своими наставниками. Многие из них были благородными, что логично: высококровные предпочитали общество дам им под стать. Но я на них смотрел как на бесконечный поток горделивых дрочил, презиравших меня из-за происхождения и слабой крови. Все они были теми еще засранцами. Дерьма на меня вываливали больше, чем табун коней.

Аарон, когда мог, общался с парнем по имени де Северин – сыном элидэнской баронессы. У де Северина были темные глаза и надутые губы, а вообще мордой он напоминал дохлую рыбину. Был у Аарона еще один приятель, симпатичный барчук, шатен со злющими голубыми глазами. Слуги в доме его отчима наверняка ходили на цыпочках. Звали его Средний Филипп.

– Средний Филипп? – удивленно моргнул Жан-Франсуа.

– Батюшка императора Александра, Филипп Четвертый, восседал на Пятисложном троне двадцать лет. Некоторые родители своих спиногрызов нарекают в честь прославленных людей, в надежде, что с именем передастся и слава. Среди инициатов оказалось сразу три Филиппа: самого маленького мы прозвали Мелкий, высокого – Здоровый, а того, что был промеж них, – Средний.

– Остроумно, де Леон.

– Уж поверь, подростки могут измыслить прозвища похуже, и я слышал их все. Из двух десятков инициатов, которых я повстречал за те полгода, лишь двое не обращались со мной как с дерьмом. Тео Пети – здоровяк с песочными волосами, защитивший меня от Аарона в первый день в Сан-Мишоне, да жилистый паренек-оссиец по имени Финчер. На лицо Финч был урод редкостный, да еще глаза у него имели разный цвет: один голубой, другой – зеленый. Меня это не особенно волновало, а вот других ребят заставляло нервничать.

– Отчего же? – спросил Жан-Франсуа.

– Суеверие. В некоторых народах считают, что подобный изъян – метка дивного народца, мол, кто-то у тебя в роду сношался с лесными духами. Но мне Финч нравился. В его жилах текла кровь Воссов, и он был тверд, как гвоздь. А еще он спал, кладя под подушку вилку для мяса. Он даже мылся с ней. Дикий был, точно ведро мокрых кошек.

– Почему именно вилка для мяса?

– Как-то я спросил Финчера об этом. «Бабуля подарила перед смертью, – ответил он, вертя вилку в пальцах. – Чистое серебришко, парень».

Однако даже с Финчем и Тео я не дружил. Они просто не задирали меня, вот и все. Остальные же инициаты избрали путь де Косте: «пейзан», «жоподрал», «котеночек»… Так они меня называли, и Аарон вел себя хуже прочих. То каши в сапоги подложит, то на постель кучу навалит. Я и так всю жизнь не был никем особенным, а тут, оказавшись среди Божьих избранников, и вовсе опустился на самое дно. Сам мой вид говорил о слабости.

Слабокровка.

Жан-Франсуа кивнул:

– Успешным твое начало не назвать, де Леон.

– Домой о таком точно не пишут. Вот я и не писал, совсем, хотя и думал, кто же мой настоящий отец и как они с мамой встретились. Моя сестренка Селин отправляла мне послания каждый месяц, рассказывая, что да как там дома, в Лорсоне. Мелкая чертовка, похоже, отбилась от рук, но я при всем желании не сумел бы этого исправить. Забот и так хватало, вот я и не обращал на нее внимания.

Габриэль покачал головой.

– Сейчас, как подумаю, стыдно становится, но тогда я был молод. Молод и глуп.

– Как такое вообще возможно: Черный Лев, герой Августина, владелец Безумного Клинка и убийца самого Вечного Короля… бесхребетный нюня?

– Некоторые рождаются везучими, холоднокровка. Прочим свою удачу приходится творить самим.

– И однажды ты превзошел ожидания наставников?

– Не сразу. Я неплохо владел клинком, но лишь потому, что папа натаскал меня в фехтовании. В Перчатке мне нравилось. Я обожал изучать гимн клинков, который демонстрировал нам Серорук. Сталь, видишь ли, меня не осуждала. Она была мне матерью. Отцом. Другом. Ни разу в жизни ни одно дело на давалось мне сразу же. Блистать в чем угодно мне помогало одно качество: я был слишком упрямой скотиной, чтобы сразу все бросить.

– Должен признать, де Леон, ты и правда скотина.

– Не люблю проигрывать, холоднокровка.

– Выходит, грех гордыни сослужил тебе добрую службу.

– Вот чего я никогда не понимал: с какой стати на гордыню смотрят как на зло? Упорно трудишься над тем, к чему у тебя нет врожденного таланта? Так тебе, дьявол подери, положено гордиться. Бросишь дело на полпути – ничего и не узнаешь. Только то, что не довел его до конца.

Габриэль покачал головой.

– Это только в сказках все налаживается после волшебного заклинания или поцелуя принца. Только в сказаниях какой-нибудь мелкий байстрюк хватает меч и работает им так, словно был рожден для этого. А что остается остальным? Рвать жопу. Победы мы, может, и не добьемся, но хотя бы посражаемся за нее. Мы выделяемся среди трусов, которые шепчутся в сторонке о том, как оступились сильные, а сами даже не ступили в круг. Победители – это те, кто, проиграв, не успокоился. Хуже, чем прийти последним, это вовсе не начать. Клади ты на проигрыш!

Вампир посмотрел во тьму у него за спиной, в окно, где простиралась империя.

– А мне показалось, что твой вид уже смирился, де Леон.

– Туше.

– Merci.

– Умник херов.

– Значит, прошло полгода, а ты еще не стал полноправным угодником?

– Даже не приблизился к этому. Мне предстояло еще два испытания, и только потом я получил бы основу эгиды. – Габриэль погладил левое предплечье, покрытое серебристыми татуировками. – Эту руку тебе расписывают после испытания охотой… если выживешь. Другую – после того, как собственноручно зарубишь свое первое чудовище. Это испытание клинком.

– Что же ты тогда заслужил после испытания крови?

Габриэль приспустил воротник блузы, под которой угадывался край рычащего льва на груди.

– Больно, наверное, было? – задумчиво проговорил вампир.

– Не щекотно. Но я, как обычно, даже не представлял, чего натерплюсь, получая эту метку. – Габриэль со слабой улыбкой покачал головой. – От возбуждения накануне я заснуть не мог. Меня всегда завораживали татуировки Серорука, настоятеля Халида и остальных угодников, и вот мне предстояло получить первую часть собственной эгиды. Первый подлинный знак того, что я – свой.

Когда утром findi я под пение хора вошел в большой собор святой Мишон, то застал там у алтаря четверых, омытых мягким светом. Кислую, покрытую шрамами физиономию Шарлотты я узнал даже за вуалью. Она и сестра, стоявшая подле нее, носили черные облачения, их лица были выбелены, а на глазах краснели нарисованные символы семиконечной звезды. Две другие монахини носили белые, как перья голубя, одежды новиций. Одна была низенькой, зеленоглазой и веснушчатой, а из-под чепца у нее торчала непокорная витая прядка мышасто-каштанового цвета.

– Твоя Хлоя Саваж, я полагаю? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– У второй же были черные дымчатые ресницы, вздернутая бровь и родинка у ехидно изогнутых губ. Это была сестра-новиция, которую я встретил в тот день, когда выбирал себе коня. Та самая, что нанесла мне метку во время моей первой мессы.

– Астрид Реннье, – подсказал вампир.

– Сними блузу и ляг на алтарь, инициат, – велела мне настоятельница Шарлотта. Я исполнил ее приказ, а сестра-новиция Хлоя пристегнула меня кожаными ремнями с блестящими стальными пряжкам. Я поежился от холода, когда она обработала мне кожу спиртом. Все четыре женщины были служительницами Серебряного сестринства, женами и невестами Господа, и я даже не смел взглянуть на них, поэтому свой взор устремил на скульптуру Спасителя вверху. И все же я ощущал присутствие сестры-новиции Астрид рядом, слышал запах розовой воды от ее волос, нежный шелест ее дыхания, когда она провела лезвием бритвы по мышцам моей груди.

Было в этом нечто невероятно личное, пусть на нас и смотрели другие. От ее легкого, как перышко, прикосновения каждый дюйм моей кожи покрылся мурашками. Сердце сорвалось в галоп, а кровь прилила туда, где ей совсем было не место.

Габриэль тихонько хихикнул.

– У тебя когда-нибудь вставал в присутствии монашек, холоднокровка?

– Нет, не припомню. – Жан-Франсуа слегка нахмурился. – Хотя надо признать, что в присутствии монахинь мне это было без надобности.

– В общем, чувствуешь себя не очень удобно. К их чести, если кто из сестер и заметил, им хватило вежливости на это не указывать. Я еще подумал, что когда настоятельница Шарлотта возьмется втыкать в меня иголки, то возбуждение от прикосновений новиции пройдет, но тут Астрид сама схватилась за длинный серебряный ланцет, и я понял: наносить рисунок предстоит ей.

«Благая Мишон, – взмолилась она, – Первая из мучеников, услышь его молитву в крови и серебре. Мы умащаем эту плоть во имя твое, и отдаем этого мальчика тебе в услужение. Да станут свидетелями все воинство небесное, и да убоится весь легион преисподней. Благая Дева-Матерь, ниспошли мне терпения. Великий Спаситель, ниспошли силы. Отец Вседержитель, проясни мое зрение». – «Véris», – ответили другие сестры.

Габриэль покачал головой и тихонько вздохнул.

– Пел хор, но при этом в зале стояла тишина. Нас окружали святые сестры, но при этом мы были одни. В тот момент нас с этой девушкой разделяла лишь боль. Боль и обеты. Ее дыхание холодило мою нагую и сочащуюся кровью кожу, а теплые, как свет лампы, пальцы причиняли мне боль, снова и снова.

Я-то думал, семиконечная звезда стоила мне мучений, но то было сладчайшее блаженство по сравнению с тем, что я испытывал теперь. Тринадцать часов пролежал я на алтаре, купаясь в свете свечей и боли, причиняемой мне странной и прекрасной девушкой. Я испытывал муки и вместе с тем эйфорию, а затем они и вовсе переплелись. Я больше не мог выносить ни мгновения, но отчаянно желал продолжения. Я хотел, чтобы она остановилась и чтобы дальше истязала меня; во мне прорвало некую плотину. Когда я был мальчишкой, боль служила мне наказанием, теперь же стала наградой: блаженством в истязании, спасением в муках.

Пока все не закончилось, я и не знал, что плáчу. Сестра-новиция Хлоя будто плеснула мне на окровавленную кожу ледяного жидкого огня, а Астрид Реннье, словно ангел, произнесла мне на ухо:

Последний угодник-среброносец пожал плечами.

– На этом все закончилось.

Жан-Франсуа записывал рассказ у себя в книжечке, а сам то и дело посматривал на Габриэля, на едва заметную и хитрую улыбку.

– Рисунок имеет какое-то значение?

Габриэль крепко зажмурился, будто приходя в себя, и медленно кивнул.

– Орнамент на груди указывает на происхождение угодника. Де Косте носил гирлянду из роз и змей, что вкупе с умением залезать другим в мозг выделяло его как наследника Илонов. У Тео и настоятеля Халида были разбитый щит и ревущий медведь Дивоков. Волки на груди Серорука принадлежали клану Честейн, что объясняло его привязанность к Лучнику. Частенько мне казалось, будто сокол понимает речь мастера. Потом оказалось, что не казалось.

– И потому ты носишь льва, – улыбнулся историк. – В честь дорогой мама.

– У меня не было клановых даров. Я ничего не знал об отце, как и того, что значила для него моя мама. Кем она была ему: любовницей? рабыней? Для меня же она всегда оставалась моей мама. Вот я и цеплялся за истину, которую она преподала мне еще в детстве: лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем. Этот рисунок я носил словно броню. Трудился, не щадя живота, и не замечал того, как дерьмово обращаются со мной остальные. Причем не только в Перчатке. От нас ждали, что мы овладеем всеми родами знаний: географией империи, катехизисом Единой веры и тактикой великих битв. Слабые места чудовищ, изготовление боевых химикатов – черного игниса, серебряного щелока, «Жупела» и, самое главное, санктуса.

Учеба всегда давалась мне непросто. Серафим Талон вел у нас занятия в Большой библиотеке или оружейной, и его всюду сопровождала верная помощница Ифе. Добрая сестра оказалась терпеливым учителем и большим умельцем, когда дело доходило до искусства химии. Зато Талон был откровенной скотиной. Я уж и не помню, сколько раз эта его ясеневая трость обласкала мне ладони. За всякую ошибку меня ждал кровавый удар и витиеватое ругательство о дерьме в моих жилах и добродетелях моей матери. Однако наказания меня только подстегивали.

Я делал зарубки на пятке, чтобы запомнить, сколько унций серы в однофунтовой серебряной бомбе. Каждое утро прокалывал кончики пальцев мечом, отмечая доли тенеягод для стаканчика «Благосерда» или количество желтовода в заряде черного игниса. Четыре недели ежедневно выщипывал волосы, вытравливая в памяти число капель корня остролиста в дозе санктуса.

– Ты дергал волосы на голове, чтобы запомнить рецепт?

– Не на голове.

Историк опустил взгляд на гульфик среброносца и выгнул бровь.

– Каждый день, – кивнул Габриэль, – четыре недели.

– И сколько же капель корня остролиста в дозе санктуса?

– Шестнадцать, – немедленно ответил Габриэль.

– Боже правый, де Леон…

– Я же говорил тебе, холоднокровка, кто-то рождается везучим, а кому-то приходится самому творить свою удачу.

Мне в жизни ничего даром не давалось, если не считать проклятья в жилах. Но теперь это была моя жизнь, и если мне предстояло провести ее среди охотников на нечисть, то я, сука, намеревался превзойти их всех или сдохнуть. Шанс на последнее наконец представился – спустя шесть месяцев пота, крови и чернил с серебром.

Пришло и миновало вялое лето, и в Сан-Мишоне установилась зимняя стужа. Я занимался на «Колючих людях», где мне разбили губу и сломали скулу. Мастер Серорук был на столбах «Молотилки» и распекал Аарона. Колокола почти пробили полдень, когда двери Перчатки распахнулись и на учебную площадку вошел настоятель Халид.

Я благоговел перед Халидом. Серорук был мечником, ловким и хитрым, но аббат воплощал природную силу. В его жилах, как и в жилах Тео, текла кровь клана Дивок, и я видел, как на тренировке он работает, взяв в каждую руку по двуручному мечу. Большой силой обладали все бледнокровки, но Халид был просто охеренно ужасен.

Он вышел на середину отмеченного семиконечной звездой круга, и Серорук с Аароном спрыгнули со столбов. Мы все склонились в почтении, а взгляд подведенных зеленых глаз Халида встретился со взглядом нашего наставника.

– Городок Скайфолл поразила хворь. Губительный недуг, которому никто не нашел объяснения. Может статься, не обошлось без ведовства, проклятья фей или жрецов падших. Я же чую здесь происки холоднокровок. Как бы там ни было, наш император Александр требует ответов. Ступайте с Богом и мучениками, выведайте истину.

Серорук осенил себя колесным знамением.

– Во имя крови.

Халид кивнул и посмотрел на меня:

– Не подведи нас, Львенок.

С неба донесся пронзительный клекот кружившего в вышине Лучника. В груди у меня все так и расцвело: спустя полгода неустанной работы меня наконец сочли достойным покинуть стены Сан-Мишона. Де Косте горделиво стиснул зубы. Когда же Халид развернулся и ушел, мастер Серорук посмотрел на нас. Черты его лица, как обычно, оставались каменными, но я будто уловил оттенок улыбки в его голосе:

– Наконец, мальчики, – произнес он. – Мы едем охотиться.