IV. Один капитан, один курс

– При всем уважении, добрый отче, но голова у вас в заднице.

– При всем уважении, добрая сестра, человек в моем возрасте не столь гибок.

Вернувшись в лощину, я застал Хлою и Рафу за ожесточенным спором у костра. Хлоя запустила пальцы в непослушные кудри, нимбом окружавшие ее голову. Сирша все еще пропадала где-то в лесу, а Беллами бренчал на лютне – которую поспешно спрятал, едва заслышав мои сердитые шаги. Диор дулся, накрывшись меховой накидкой, и дымил сигариллой. В его взгляде читалась именно та ненависть, с которой мальчишка четырнадцати лет смотрит на мужика, застигшего его врасплох и не давшего выпустить змея порезвиться.

– Сан-Мишон по пути, Рафа, – говорила Хлоя. – Там мы и найдем ответы.

– В этом-то я не сомневаюсь, – ответил священник, помешивая суп в котелке. – Просто до Сан-Мишона больше тысячи миль, а Сан-Гийом куда ближе.

– Сан-Гийом – винокурня, Рафа, – со вздохом напомнила Хлоя. – А Сан-Мишон – крепость. Когда Вечный Король пронесся по Нордлунду, ему хватило одного взгляда на его столпы, чтобы счесть за лучшее просто обогнуть их. Там-то мы и положим конец мертводню.

– Для пути в тысячу миль нам потребуется пополнить припасы. Не снег же нам есть, Хлоя.

– Добрый отче говорит весьма по делу, сестра. – сказал Беллами.

– Придется сделать крюк в несколько недель, – напомнила Хлоя.

– Добрая сестра говорит весьма по делу, отче. – Беллами кивнул.

– Опять эта сраная картошка? – сердито спросил я, заглядывая в суп Рафы.

– Oui, шевалье, – кивнул Рафа. – Мое коронное блюдо.

– Кто бы сомневался.

– А ты что скажешь, Габи? – спросила Хлоя.

Налив себе плошку дымящегося варева, я посмотрел на нее, затем на старика. Правду сказать, мне похер было, в какую сторону они направятся – и так и этак мальчишка послужит приманкой для Дантона.

– Скажу, что лучший способ посадить корабль на рифы – это поставить у руля сразу двух капитанов. Придется одному из вас править, а другому заткнуться пробкой.

Хлоя выпятила челюсть и смерила Рафу взглядом.

– Значит, в Сан-Мишон.

Старик поправил очки на носу и поскреб седую щетину на черепе.

– Как угодно, добрая сестра.

– Согласие! – воскликнул Беллами. – Ура!

– Бушетт, сука, заткнись! – зарычал я на него.

Мы оседлали лошадей, и Сирша повела нас через мглу. Снова повалил снег; протаскавшись по лесам еще два дня, мы наконец вышли на раскисшую северную дорогу, что извилисто вела в Оссвей. Кругом раскинулись грязные, заросшие грибами холмы, на которых некогда зеленели луга. Впереди пятном маячила еще одна мертвая роща. У перекрестка нам попалась обсиженная воронами клетка на столбе: она поскрипывала на кусачем ветру, а на ржавеющем металле было выведено слово «ведьма». Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор посмотрел на клетку, крепко стиснув зубы.

Внутри лежали останки старухи.

Любой, кто сумеет интересно рассказать о том, как отряд целыми милями молча тащится по дороге, – рассказчик получше моего. Сирша с Фебой зашли вперед, разведывая путь. Остальные ехали, сгорбившись в седлах. Рафа щурился на потрепанный томик Писания, теребя в пальцах знак колеса. Я таращился в свою старую карту, Беллами дрочил свой деревянный хер, а Диор болтал с ним о том и этом. Погода была просто отвратительной, но перед отъездом из развалин охотничьей хижины я успел растолочь кровь птенца. Так что бандольер у меня был нагружен десятком доз первосортного санктуса, и я радовался, как свинья в дерьме.

Беженцы попались нам через пять дней.

Сперва мы увидели бредущую навстречу жалкую горстку, но потом я разглядел сквозь снегопад целую колонну. Их были сотни: они тащили ручные тележки, нагруженные остатками покинутой жизни, и несли за спинами маленьких детей. Я даже заметил среди них уставшего от жизни ослика – печального и отощавшего. Колонна прошла мимо, молча, – и даже когда отец Рафа окликнул их, они продолжали брести по щиколотку в грязном снегу, точно призраки.

– Твою Богу душу мать… – прошептал Диор.

– Не богохульствуй, Диор, – тихо упрекнула его Хлоя.

– Откуда их столько?

– Это оссийцы, – ответил я, кивнув на килты. – Далеко на западе отсюда есть деревня под названием Валестунн. На север есть деревня покрупнее, Винфэл…

– Габриэль де Леон?

Услышав свое имя, я удивленно моргнул и стал озираться в поисках окликнувшего меня. И там, среди беженцев, разглядел замызганного человека лет тридцати, у которого на плечах сидела светловолосая девочка. Он был высок, сед, а из-за грязи на лице на меня смотрели ярко-голубые глаза.

– Мученики и Дева-Матерь, энто ж ты!

Пока я хмурился, пытаясь вспомнить лицо этого человека, он двинулся ко мне и протянул ладонь. Сдвинув треуголку на затылок, я соскользнул с седла в снег и пожал ему предплечье. Рука у него была – кожа да кости, а вот пожатие оказалось стальным.

– Ты меня уж не упомнишь, – сказал он. – Но мы вместе бились под Трюрбале. Я был молотобойцем в отряде леди а Кинн в тот день, когда ты освободил…

– Лахлунн, – вспомнил я, щелкнув пальцами. – Лахлунн а Кинн.

– Точно ж! – Он удивленно моргнул и глянул на девочку, сидевшую у него на плечах. – Видала, кроха? Сам Черный Лев припомнил твого старого папку!

– Рад снова встретить тебя, mon ami, – улыбнулся я. – Как живешь?

– А, – вздохнул он. – Когда беда миновала, пытался честно зарабатывать. Просрал ходулю-то. – Он тростью постучал себя по ноге. – Грибным фермером заделался, ага… Но прошлой зимой Дивоки взяли Дун-Кинн, а когда замок пал, жизни не стало. Вот, ковыляем за Юмдир, в Зюдхейм, пока зимосерд не врезал.

Я мрачно кивнул и выдавил улыбку для девочки.

– А кто эта кроха-рубака?

– Эшлинг. – Он потрепал девочку по щеке. – Скажи привет, цветочек.

Девочка так сильно опустила голову, что волосы упали ей на лицо.

– А, извини, Лев. Стесняшка она.

– Светлой зари, мадемуазель Эшлинг. – Я взял ее за пухлую ручку и поцеловал в ямочки на месте костяшек. – Этот старый страшный тролль украл тебя у фей? Или ты просто пошла в красавицу маму?

Девочка понурилась, а улыбка спала с лица ее отца, как разбитая маска. Я мгновенно сообразил, в чем дело, хотя они и слова не сказали. Тысячу раз, за тысячи миль отсюда – и, казалось, тысячу жизней назад – я слышал похожий рассказ.

– Соболезную, а Кинн, – пробормотал я, – твоей потере.

Мужчина харкнул, протер грязные глаза, а потом оглядел наш отряд: Рафа с Хлоей осенили себя колесным знамением, а Диор холодно смотрел в ответ.

– Прошел слушок, будто б ты мертв, Лев.

– Не вышло.

– Куда едете?

– К реке Вольта.

– На север? – Мужчина выгнул бровь. – Да там же ж нет ниче, токмо развалины да порченые, Угодник. А на западе и того хужее. Мы вот из Валестунна идем, для него надежды нет. Когда пал замок, порченые слетелись туды, как мухи на говно.

– Порченые… А есть владыка крови, который их ведет?

– Нет. То местные, оборванцы. Владыки Дивок нынче на запад поглядывают, двинули на Дун-Мэргенн. Но ты ж сам знаешь, каково энто: нежить сволочная и без водителя по округе шастает, в стаи сбивается. Их там десятки. Кого убьют – почитай, сам восстанет мертвяком гнилым. Лучше уж двигать на юг, пока морозы не врезали. Грят, там лучшее.

– Слегка, – кивнул я. – Только в сторону заката далеко не забредайте. Все, что к западу от Суль-Адаира, нынче под Честейнами.

– Благая Дева-Матерь, – прошептал он.

– Темные деньки, – кивнул я. – А ночи еще темнее.

– Но все же ж, раз Черный Лев снова на коне, все наладится. – Лахлунн просиял и хлопнул меня по плечу. – Знаешь, я тот день в Трюрбале по сию пору вспоминаю. Самый славный день в моей жизни. Ты там был словно длань Вседержителя. Голый по пояс, весь в крови… Прям как в старых легендах. Серебро все поле брани озаряло. Я охренел знатно. – Он покачал головой; глаза у него так и сияли. – Я потом младшенького в твою честь назвал: Габриэль.

– Это честь для меня, mon ami. – Я улыбнулся, приложив ладонь к сердцу. – И где же молодой ле…

Я не договорил, видя, что мужчина понурил голову, а девочка смотрела на меня со слезами на глазах. И эту историю я тоже хорошо знал. Не дыша, я пожал Лахлунну руку и похлопал его по плечу, хотя делу это, сука, не помогло бы.

– Безопасной дороги, а Кинн.

– Езжай с Богом, Угодник.

Мы провожали толпу, несущую за спиной скарб – остатки прежней жизни – и бредущую на свет, который уже готов был погаснуть. Я посмотрел на Диора, кривясь от презрения к его тщетным надеждам: эту тьму не окончила бы никакая волшебная серебряная пуля, божественное пророчество или, сука, священная чаша. Здесь и сейчас окружало нас, и оно же станет вечным будущим. И если бы я этого сопляка не выбрал на роль наживки для Дантона, то надавал бы ногой по роже так, что он потом срал бы зубами.

– Все еще хочешь ехать на север, mon amie? – спросил я у Хлои.

– Один капитан, Габи. – Она посмотрела мне в глаза. – Один курс.

Я кивнул и глянул на сгущающуюся впереди мглу.

– Как угодно.