X. Это тебе не цветочки

Буря прекратилась спустя четыре дня, превратив все кругом в серую пустыню.

Я все еще не оправился от того, чему стал свидетелем, и глядя на Хлою с Диором, запутывался все сильнее. За жизнь я успел насмотреться на то, что, казалось бы, невозможно: крепостные стены рушились под ударами мертвых кулаков; чудовища, которые плясали в шкурах зверей, нося при этом человеческие лица; легионы нежити и глаза вечного короля, черными бездонными колодцами глядящие прямо на меня.

У меня впереди вечность, мальчик.

Но правду сказать, недавние события переплюнули это все. Я-то согласился сопровождать отряд Хлои, чтобы напасть на Дантона, а тут никак не мог забыть увиденного.

И вот в то утро, когда мы приготовились покинуть Винфэл, я отправился на поиски мальчишки. Нашел его снова в разрушенном соборе, где он всматривался в витраж с ликом святой Мишон так, словно искал в нем ответы на мучившие его вопросы. На полу толстым слоем лежал свежий снег, и мое дыхание повисало в воздухе облачками пара. Я ощущал запах ран: заживающих под коркой запекшейся крови и повязкой на шее, где мальчишку покусали. Каким бы он ни был чудодейственным, себя он, похоже, исцелить не мог.

Когда я вошел, Диор оглянулся через плечо и со вздохом спросил:

– Чего тебе?

– Хлоя волнуется. Не стоит тебе одному тут разгуливать.

– Твоих советов, герой, я жду, как танца ишака у меня на мошонке.

– Экий ты разобиженный… Не надоело дуться-то? С теми, кто спас тебе жизнь, Лашанс, можно бы и помягче.

– Если ты пришел мне мозг клевать…

– Я вот это отдать хотел.

И я протянул ему флакон из-под санктуса. Причастие давно было выкурено, а сосуд я заполнил заново свежей кровью и заткнул пробкой.

– Не стану я этого говна курить, за кого ты…

– Это кровь не вампира, а моя. – Я скрежетнул зубами, оскалившись. – Я тоже… одарен, мальчик. Такие таланты не у всякого бледнокровки встретишь. Как они точно работают, мне неизвестно, но если ты станешь носить этот фиал при себе, я тебя отыщу. Где угодно, по всей империи.

– На кой тебе это делать?

– Если Хлоя рассказала правду…

– Если? – Он скрестил руки на груди и фыркнул. – Знаешь, когда сестра Хлоя и отец Рафа только нашли меня, то я не сразу поверил в рассказанное ими, признаю. Проживи детство вроде моего и поймешь: лучше заранее всех считать кончеными обмудками. Поэтому, когда они окажутся просто обмудками, ты будешь приятно удивлен. Но ты? Ты же рос, окруженный всем этим: мученики, Дева-Матерь, Спаситель… а сам ни на грош в них не веришь. – Он взглянул на фиал у меня в руке, потом мне в глаза. – Не нужна мне твоя кровь, герой. Не хочу, чтобы ты следом таскался. Отвяжись-ка и вали домой, к жене и мелкой, бухай и кури на здоровье, а меня оставь, сука, в покое.

Сплюнув на пол, он протиснулся мимо меня и вышел.

И так мы всемером выехали из города под сыплющим с неба снегом, оставив Винфэл позади, двигаясь на северо-восток. Диор сидел позади Хлои в седле и сильно злился. Заставить себя полюбить этого мелкого говнюка я по-прежнему не мог, но я же сам все видел и потому гадал: правда ли это? Правда ли он – потомок сына Божьего?

Окончание мертводня – у меня в посеребренной ладони?

Хлоя верила в это, как и Рафа с остальными. Верила инквизиция и даже – благая, так ее этак, Дева-Матерь! – Дантон Восс, а значит, и его папаша. До меня наконец начало доходить, как много стоит на кону, и мальчишка перестал быть для меня просто наживкой. Дело оказалось куда как крупнее. Крупнее всего, что я знал.

Нас окружали темные потоки такой глубины, что я не видел дна. Я снова вспомнил ту странную высококровку, что противостояла нам у стен сторожевой башни близ Гахэха: иссиня-черные волосы и кровяной клинок, мертвые глаза в прорезях маски. Она тянула к мальчишке руку: «Иди с-с-со мной, дитя, или умрешь».

Слишком уж все это непонятно…

– Помните ту сучку-холоднокровку в маске и вычурном красном кафтане? – обратился я к остальным. – Рафа еще прогнал ее светом колеса. Кто-нибудь уже встречал ее прежде?

Члены отряда молча замотали головами.

– Почему спрашиваешь, Угодник? – поинтересовался Рафа.

Я оглянулся на стену падающего снега.

– Из-за бури мы потеряли несколько дней. Дантон уже, поди, нашел, как перейти реку. Еще эта инквизиция… Вот мне и подумалось, какая роль у этой высококровки? Готов спорить, они с нашим принцем вечности не дружат.

Беллами склонил голову набок.

– Враг моего врага…

– Всего лишь очередной враг, Бушетт. Я вот только не знаю, кто из них первым нас навестит.

– Что ж, я по-прежнему считаю, что нам стоит заехать в Сан-Гийом, – напомнил Рафа. – Аббат уже наверняка получил ответное письмо от понтифика Гаскойна. Насколько нам известно, под стягом его святейшества собралась армия праведных солдат, способных проводить нас в Сан-Мишон.

– Насколько нам известно, понтифик объявит наш рассказ ересью, – сказал Беллами.

– Верно, в последние ночи церковью правят страх и направленный в неверное русло пыл. – Рафа кивнул. – Однако понтифик Гаскойн – человек хороший. Когда после наступления мертводня в Августин хлынули потоки обездоленных, он, помогая им, чуть не опустошил казну церкви. Он преданный и истовый слуга Божий.

– Поверь, отче, – фыркнул я, – он обычный политик, и его святые тряпки этого не изменят.

Не отвечая мне, священник посмотрел на Хлою.

– Нам следует направиться в Сан-Гийом, сестра.

– Один капитан, – напомнила та, – один курс.

Рафа поджал губы, но возражения вместе с языком придержал за зубами.

– Да что там такое в Сан-Мишоне, что ты туда так рвешься, Хлоя? – спросил я.

– Во всей империи для Диора нет места безопасней. Дело не только в угодниках. Сан-Мишон – это еще и библиотека. Запретная секция, все ее тайны. Слова – наше величайшее оружие в этой войне, Габи. Это не просто история Эсан. Пророчество говорит о том, как положить конец мертводню, и мне кажется, об этом я тоже узнала.

Она обернулась на мальчишку с таким сияющим взором, будто смотрела на возрожденного Спасителя.

С обожанием.

С верой.

– Нас всех спасет Диор?

Мальчишка улыбнулся, но в его взгляде я прочел неопределенность. Несмотря на пыл святой сестры и ту брехню, которую она мне скармливала, сам он все еще дивился происходящему. Я знал, каково это – быть ребенком его лет. Когда у тебя на плечах бремя, которого ты не хотел. Правду сказать, Диор справлялся лучше большинства. Однако стоило мне посмотреть ему в глаза, как его взгляд ожесточился.

– Чего вылупился, герой?

Я покачал головой и вздохнул.

Все тот же несносный мелкий гаденыш…

Мы ехали на север, днями напролет, по крепчавшему морозу. Эта область Оссвея казалась особенно заброшенной: должно быть, местные, когда пал Дун-Кинн, бежали на юг. Мы проезжали мимо разрушенных ферм, придорожных таверн, мертвых городов, и всюду – ни души, если не считать крыс. Эти гады прямо кишели тут, жирея на погибших и на том, что бросили беженцы. Я знал, отчего это место оставили гнить: без покровительства лэрды смысла сидеть тут и становиться добычей не было. Нежить отхватила еще кусочек империи. Вырвала еще один из каменьев в священной короне старика Александра.

Последний Угодник склонил голову набок, хрустнув позвонками в шее, и допил вино в бокале. Жан-Франсуа оторвался от записей.

– Лэрды? – переспросил вампир.

Габриэль кивнул, заново наполняя бокал.

– Оссийцы жили при матриархате… по крайней мере, пока их раз семнадцать не встряхнули Дивоки. Да, вся эта область принадлежала империи, и Александр Третий номинально правил ею, однако отдельные феоды подчинялись женщинам. Советом кланов руководили почтенные дамы, и мужчины, когда брали жен из других кланов, перенимали их фамилию.

– Какая просвещенная культура, – пробормотал вампир.

– Смотря кого спросить. Племена погрязли в поклонении старым богам. Женским ипостасям Ветра, Охоты, Лун. Эта практика называлась Фиан. Со временем Святая церковь выбила язычество из оссийцев, но кое-что из традиций уцелело: жены бились бок о бок с мужьями, хранили очаг. Правда, отойдя от Фиан, местные после Войн веры стали поклонятся Деве-Матери. Нигде в империи не сыскалось бы столько посвященных ей церквей и аббатств, как в Оссвее.

Габриэль откинулся на спинку кресла и отпил вина.

– Старые обычаи продолжали жить лишь в самых дальних уголках страны. Это религия старого мира: культы Фиан, Дикая охота, магия фей, – но все они слишком слабы, и большинство считает их просто народными сказками. Что к чему, понимали угодники-среброносцы: еще до мертводня были в Оссвее местечки, где мужику не стоило появляться в темноте в одиночку. Жили в горах еще несколько кланов, которые воспринимали эту херню на полном серьезе.

– Кланы вроде Дуннсар? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

– Кланы вроде Дуннсар.

– Выходит, твоя подружка Сирша была из… ведьм-фей?

– Ну… – Габриэль пожал плечами. – Магия бывает разная. Вот только в Доброте не было ни унции серебра, хотя ее лезвия входили в неживую плоть, как член Филиппа Первого – в его любовниц. И мордашку юная Сирша не просто так себе расписала. В татуировках есть сила, холоднокровка. Не только в серебрёных.

Если удавалось, мы вставали лагерем на возвышенностях: погода с каждым днем делалась все хуже, но с высоты мы хотя бы могли заметить нежить. В темноте эту погань видели только мы с Фебой, а зажигать факелы было глупо. Вот мы и останавливались на привал по ночам, спали урывками. Разводить костер для готовки тоже не рисковали, так что еда стала еще одним отвратным моментом похода. И знаешь, что было хуже всего? Отчего я ссал сосульками?

– Страх, что за вами идет Дантон? – подсказал Жан-Франсуа. – Что ты ничего не знал о той высококровке в маске, хотя сама она тебя знала прекрасно? Что инквизиция по-прежнему вас преследовала, хотя вы от самого Юмдира их не видели и не слышали?

– Нет, – фыркнул угодник. – У меня заканчивалась водка.

Я сидел на ветке древнего дуба, поставив рядом бутылку и тихонько ругался. Выбрал одно из десятка деревьев в роще на вершине неровного холма. Северный ветер дул так сильно и постоянно, что стволы согнулись, а кроны напоминали сбитые в сторону волосы, обвязанные лентами душильника.

– Ненавижу эту дырень, – бурчал я. – Ничего не растет, а если растет, то криво.

– Что это, Угодник?

Беллами, залегший веткой выше, кивнул на пергамент у меня в руке. На нем я кусочком угля закрашивал земли Кинн.

– Моя старая карта. Подсчитываю, сколько костей в этой игре упустил Александр.

– Знаешь, где мы? – спросила Хлоя с соседнего дерева.

Я пожал плечами, ведя пальцем вдоль темной линии на пергаменте.

– Где-то недалеко от Дилэнна. Перейдем его, и должно стать полегче, вот только куда лучше идти? За холмом Хэмунна когда-то был мост, но я не знаю, стоит ли он еще.

– Спросим Сиршу, когда она вернется, – предложила Хлоя.

Беллами, дрожа, скрючился под меховой накидкой.

– Должен признаться, mes amis, что, покидая столицу два года назад, я и не думал оказаться в таком месте. Не то чтобы компания подобралась не высочайшего качества, – поспешил он добавить, – однако в такие вот ночи я тоскую по Августину. По его небольшим кафе и широким бульварам, парочкам, что со счастливыми взорами гуляют вдоль каналов, взявшись за руки. – Он поерзал, и меня присыпало снегом с его ветки. От души вздохнув, бард произнес: – Сердце так и рвется туда. К моему Августину и его божественной императрице.

Злобно глянув вверх, я стряхнул снег с головы.

– Ты знаешь Изабеллу?

– Знаю ли я ее? – Бард улыбнулся, глядя в темноту красивыми голубыми глазами. – Могу сказать, что служу ей не менее преданно, чем рыцарь или дева-воительница. Я писал для нее песни, такие прекрасные, что от них рыдали бы ангелы. Но знаю ли я ее? – Он покачал головой. – Разве кто-то из мужчин может этим похвастаться, угодник?

Я взглянул на Беллами: дурацкая шапочка, идеальная щетина и мечтательный взгляд. Как же он молод. Как же молоды все они.

– Ты хотя бы столицу видел, – проворчал Диор, подув на руки и сунув их под мышки. – Я вот – ни разу.

Тут бард просиял – симпатичный, как целая толпа принцев.

– Мы вместе на нее посмотрим, mon ami. – Голос его зазвучал басовито и драматично, когда он, поводя рукой по небу, произнес: – Когда с этим будет покончено, я сам вас туда отвезу. Добрые сестра Хлоя и отец Са-Араки посетят Cathédrale d’Lumière[22], чтобы помолиться там при медовом свете вечного огня. Мадемуазель Сирша искупается в надушенном источнике под Цветочным мостом – видит Бог, ей это нужно. – Он подмигнул мальчишке, глядя на него сияющими газами. – А мы с тобой и шевалье де Леоном посмотрим представление на улице Мешанс.

– Не посмотрите, – нахмурился отец Рафа.

– Это почему? – спросил мальчишка. – Что там, на улице Мешанс?

– Секс, – ответил я и надолго приложился к бутылке.

Хлоя нахмурилась и осенила себя колесным знамением. Беллами поцокал языком и коснулся своей глупой шапочки.

– Ничего такого там не показывают, Угодник…

– А, ну да, совсем, – признал я. – Там уйма игорных домов, прорва торговцев дурман-травой, курильных притонов и бурлеска. А еще там секс – в неимоверных количествах. На улице Мешанс вообще монетку негде подбросить, чтобы не попасть в того, кто открыто предлагает, отчаянно ищет или же с энтузиазмом вовлечен в занятие с…

– Бога ради, Габриэль, мы поняли.

Щеки Хлои налились малиновым жаром, и я дразняще подмигнул ей.

– Правда? Вот уж не думал, что книги в запретной секции настолько пикантны, сестра.

Бросив в меня свирепый взгляд, Хлоя осенила себя колесным знамением. Я усмехнулся и откинулся на ствол дерева. Подумал, стоит ли покурить прямо сейчас или же потянуть еще часок. Глядя, как остывает румянец на щеках сестры, Диор задумчиво поджал губы.

– Ты всегда хотела быть монахиней, сестра Хлоя?

Она взглянула на мальчишку и глубоко вздохнула.

– С самого детства.

– А ты… – Мальчишка неуверенно откашлялся. – Ну, то есть, у тебя когда-нибудь…

– Осторожней, мальчик, – прорычал я. – Ты подошел опасно близко к берегам острова, который всем известен как Не-Твое-Собачье-Дело.

– Любовь бывает разная, Диор, – сказала Хлоя. – Если я правильно тебя поняла, то любви мужчин я предпочла любовь Всевышнего.

– Ты не… жалеешь?

– Женщина, не видевшая ночи, не может тосковать по лунам.

– Ну ладно, а ты разве не… воображала ничего?

Хлоя искоса глянула на меня. Оба мы понимали, по какому тонкому льду она сейчас ступает. В ее голосе, когда она заговорила, я уловил нотки холодного гнева:

– Вожделение – не грех, если только не поддаваться ему. Но я уверена, что отец Рафа согласится: любовь Господа нашего переживает любые влечения плоти.

– Верно. – Старик пожал плечами. – Хотя мне их и хватает.

Четыре пары глаз уставились на священника. Четыре пары бровей взметнулись к самым небесам.

– Не хватает в том смысле… – Священник неопределенно махнул рукой, поправил очки на носу и взглянул на барда. – Не поможешь старику, Беллами?

– Как… пустыне не хватает дождя?

Рафа вздрогнул.

– Немного затасканно.

– Как рассвету не хватает заката? – Беллами сел прямее и щелкнул пальцами. – Нет… как женщине с большой грудью не хватает сна на жив…

– Бушетт, сука, молчи.

Диор посматривал на священника с лукавой улыбочкой.

– Отец Рафа… так вы…

– Я не всегда носил рясу, Диор. – Старик тепло улыбнулся. – Некогда я, как и ты, был молод. Однажды даже чуть не женился.

– Как ее звали, отче? – спросил Беллами.

– Айласа. – Священник поднял взгляд к темному небу. Имя он произнес, будто выдохнул сладенький дымок. – Охотница, продававшая пергамент в Сан-Гийом. Когда мы повстречались, я еще был аколитом и обета дать не успел. Мы полюбили друг друга – да так глубоко и внезапно, что я даже испытал искушение оставить все, чему учился. Впрочем, Айласа видела, как я мучаюсь, разрываясь между любовью к ней и к Господу. Тогда она сказала: ни один цветок не расцветет на двух клумбах. И все же я не мог решиться. Но однажды она поцеловала меня на прощание, ушла охотиться и больше в Сан-Гийом не вернулась. Я искал ее многие месяцы, прошел многие мили, однако больше я своей милой Айласы не видел.

Беллами шмыгнул носом и потянулся за лютней.

– Цветок не расцветет, коли растет он на двух клу…

– Сука, Бушетт, даже не думай…

– Как грустно, – пробормотал Диор, глядя на священника. – Соболезную вам, Рафа.

Старик улыбнулся.

– На то была Божья воля. Женись я на Айласе, я никогда бы не списался с сестрой Хлоей и не нашел тебя, Диор. Добрая сестра права: любовь Бога подкрепляет меня даже тогда, когда не выжила бы смертная привязанность. – Сморщенной, покрытой пигментными пятнами рукой он стиснул висевшее на шее колесо. – Эта слабая плоть истаивает очень уж быстро, дитя мое, а вот любовь Господа – она всегда свежа. Она же и проведет меня в царствие небесное.

– Как-то это все-таки отдает садизмом, нет?

Рафа удостоил меня снисходительного взгляда.

– Что именно, шевалье?

– Сначала тебе посылают вожделение, потом не дают его утолить. Смотреть смотри, а руками не трогай. Пробуй, но не глотай. Зачем дразнить?

– Чтобы испытать нашу веру, конечно же. Проверить, достойны ли мы царствия небесного.

– Так ведь Он всевидящ, разве нет? Всеведущ. Бог же знает, пройдешь ты испытание или нет, еще прежде, чем пошлет его тебе. А если поддашься искушению? Он проклянет тебя и сожжет. Сам же тебя подставляет, а потом нагло спрашивает за Свои же проделки?

– Пути Господа для смертных неисповедимы, угодник.

– Мудрый никогда не винит клинок, священник. Он винит кузнеца.

– Любовь родительская порой сурова. У тебя есть дочь, так? Готов поставить все сокровища короны до последнего полурояля, что ты любишь ее больше всего на свете.

– Еще бы.

– Ты когда-нибудь в чем-нибудь отказывал маленькой Пейшенс? Когда она со слезами просила сластей до ужина? Бил ее по рукам, чтобы не тянулась к огню и не обожглась? Боль, что ты причинял ей, происходила из чистейшей любви, пускай в то время твоя дочь этого не понимала. Но ты причинял ей муки ради ее же блага.

– В детстве отчим лупил меня почем зря, священник. Если я чему и научился после этого, так это ненавидеть его. – Я вперил в старика сердитый взгляд. – Если мужчина поднимает на ребенка руку и называет это любовью, ниже его просто нет никого. А обожать себя превыше прочих требует лишь самый худший из тиранов. – Я покачал головой и смерил его взглядом. – Колесо у тебя на шее во мраке не согреет, священник, никогда тебя не полюбит. И пусть оно из серебра, но настанет ночь, и ты поймешь, как же мало оно стоит.

Тут Диор посмотрел на меня: его голубые глаза скользнули по моим татуировкам. Казалось, он хочет спросить о чем-то, как вдруг…

– Хлоя!

Я вскинул голову, заслышав оклик издалека, и сощурился во тьме. По заснеженному склону тенью на сером фоне скакала Феба. А позади нее…

– Сирша? – позвал в ответ Диор, садясь прямо.

Рубака мчалась к нам и махала рукой. Я спрятал карту, бутылку и спрыгнул с ветки, побежал ей навстречу. Остановившись и тяжело дыша, она согнулась пополам: ее грудь вздымалась и опадала, точно кузнечные меха. Казалось, рубака прибежала сюда от самого Алета.

– Беда?

Девица кивнула, хватая ртом воздух.

– Энтот твой… к-костлявый принц…

В животе у меня запорхали крошечные ледяные бабочки.

– Дантон.

– Едет сюды, – пропыхтела Сирша. – Покамест в паре миль к югу. Десяток людей и коней.

– Коней? – встрепенулся Беллами. – А я-то думал, твари земные и птицы небесные боятся нежити.

– Кровь, – сказал я ему. – Если три ночи подряд пить ее, то станешь рабом воли своего хозяина, сколько ты его ни бойся. Дантон к этому времени мог поработить уже сотню человек и коней.

– Их не так много. – Сирша выпрямилась и посмотрела на Хлою. – Но и не мало.

– Габи? – обратилась ко мне Хлоя. – Будем биться?

Я посмотрел на старого друга. Она, широко раскрыв глаза, стояла в снегу, вместе со своим разношерстным отрядом: рубака, бард, священник и зверушка. Правду сказать, никто из них не был мне важен. Кроме Хлои. Но, в конце концов, за спиной у нее стоял тот, кого она готова была защищать от любого зла. Мальчишка.

Моя наживка.

Как я и рассчитывал, он привел Дантона ко мне. У вампира какой-то десяток людей, так что у меня приличные шансы ухватить его за глотку, вернуть ему и его семейке кровавый должок. И чем дольше мы бежим, тем больше у Дантона времени сколотить такое воинство, с которым мне уже не справиться. Бродячие порченые, наемники, другие высококровки, ищущие расположения Вечного Короля… Лучше ударить сейчас, пока есть кем пожертвовать. В бандольере полно серебряных бомб, а свет веры двух священников будет слепить кровососа. Хлою я бы защитил, а до остальных – какое мне дело? Кто они мне?

Ничто.

Ничто и никто.

Но вот мальчишка, моя приманка… Его кровь стягивала края разодранных глоток. Горела в пастях порченых и жгла их. Много лет мне была известна истина: нет никакой волшебной серебряной пули, божественного пророчества или сраной серебряной чаши, которые положили бы конец этой тьме.

Тьма – наше здесь и сейчас, а заодно будущее и вечность.

Разве нет?

Я посмотрел на небо и попытался вспомнить, каково это – видеть там, вверху, звезды. Я смутно помнил их еще по юности, как они алмазами спали в колыбели полночных рук небесных. Теперь же на небосводе царила темень, и только тускло-красные полумесяцы освещали мне путь. Впервые за долгое время я усомнился.

– Габи? – теряя выдержку, спросила Хлоя. – Будем биться?

– Нет, – вздохнул я. – Побежим.