I. Наивысшая истина

– Твою сестренку зовут… Селин, но ты называешь ее иначе.

Серафим Талон смотрел на меня через разделявший нас костер. Мы устроились в небольшой пещерке, было тепло; пламя отражалось в глазах мастера Серорука, смотревшего на его языки. Я же свел брови к переносице, глядя на Талона, и постарался наполнить голову шумом.

– Черные волосы, – сказал он, поглаживая усы. – Черные глаза. Пакостница. Зачинщица. Потому-то ты и называешь ее… чертовкой.

– Проклятье, – шепотом выругался я.

Я опустил глаза и со вздохом помассировал виски. Голова трещала, воли не осталось. Сколько я ни старался, серафим в который раз вытянул из моей головы образы и правду всего за минуту или около того.

– Ты делаешь успехи, мой клубнеголовый маленький горшок дерьма, – заявил Талон. – Но этого мало. Раз уж я проникаю сквозь твою защиту, то старожил Восс сделает это в момент. Поработай над собой.

– Я и работал, серафим. Каждый день с тех пор, как мы покинули Сан-Мишон.

– Ну так работай день и ночь, – прорычал Талон. – Когда мы настигнем нашу добычу, ты должен быть готов.

В лице я не изменился, но внутренне фыркнул: «Когда мы настигнем добычу?»

Великий Спаситель, мы за ней уже месяцами гонялись.

Серафим Талон, Аарон, Серорук и я. Более странного отряда я еще не знал. Выехав из Сан-Мишона, мы направились на северо-запад, в сторону Годсенда – по следу месячной давности, окруженные холодными черными пиками и умирающими деревьями. В начале нашего пути зима еще толком не началась, зато сейчас снег валил густо, а на дорогах было тускло и одиноко.

Брат Серорук пустил в ход дары крови Честейн: когда мы укладывались спать, он расспрашивал о нашей цели мудрых сов и хитрых лис. Кто-то о ней слыхом не слыхивал, зато другие тихонько сообщали о разных чудовищах, восстающих в лесах на юге, мрачных фигурах и феях, бродящих по болотам с ножами из сверкающей кости. И совсем немного нашлось тех, кто поведал о женщине – темной, смертельной, – что едет по одиноким дорогам в компании других теней. На север. Строго на север.

Мы шли по ее следу, как упорные гончие.

Заглянули в многолюдный городок по названием Олмвуд и там услышали историю, схожую с историей Скайфолла: дочь олдермена убита, группа аристократов поражена иссушающей хворью. Выжженное нами гнездо было небольшим: одна-единственная пиявка-птенец, которая даже не знала, что она такое. История повторилась и в Беномм, деревушке на распутье, и в городке сребродобытчиков Толбруке. Мало-помалу мы составили портрет той, за кем гнались. Бледной охотницы, наполнявшей детские могилы всюду, где бы ни появилась.

Марианны Лункуа.

Вороненка.

Прекрасная – об этом в первую же очередь вспоминали все. Перед ее коварным обаянием не могли устоять ни мужчины, ни женщины. Охотилась она в кругах высшего общества – в шелковом убранстве, источая лесть, – и ударяла, словно паук, на прощание по сыновьям и дочерям знати.

Сопровождало ее полдюжины спутников. Первый, еще один холоднокровка, выдававший себя за ее сына – черноволосый лощеный юноша по имени Адриен. Остальные пятеро прислуживали им. В Толбруке, прямо как в Скайфолле, Лункуа сообщила олдермену, что собирается осмотреть участок на склоне. В крепости Циирфорт за высокими стенами завороженный капитан устроил очаровательной даме и ее милому сыну экскурсию по гарнизону, а после его дочь нашли убитой в собственной кровати. Мы пока еще не понимали, почему вампирша атакует именно города вдоль хребта Годсенд, но занималась она этим намеренно. И мы отставали от нее на шаг.

Близилась холодная поступь зимосерда, реки уже сковало ледяной коркой. Мы остановились в тени покрытого снежной шапкой пика Элоизы, ангела воздаяния. Чуть дальше к северу высилась гора Рафаила, ангела мудрости, а в долине меж этих двух гор располагалась следующая остановка на нашем многомесячном пути – богатейший городок сребродобытчиков в провинции и, по совпадению, ставка Ааронова отчима.

Владения барона Косте.

С Аароном я все еще был на ножах. Верил, будто это он пытался убить меня тогда в Сан-Мишоне и случайно погубил бедняжку Ифе. От мысли, что мы едем в его отчий дом, что мне надо будет спать среди его людей, становилось не по себе. Отношение Аарона ко мне не изменилось: по ночам он наблюдал за мной через костер молча и с угрозой во взгляде, – но я рассчитывал, вдруг вблизи родного гнездышка наш барчук хотя бы немного повеселеет. О матери он отзывался неизменно тепло, и, казалось, предстоящая встреча должна его радовать.

Однако день ото дня он становился только мрачнее.

Ночью накануне прибытия мы остановились в пещере в восточном склоне Рафаила. Наши сосья сгрудились у входа, и снежные хлопья липли к их мохнатым шкурам. По пути Талон обучал нас с Аароном премудростям защиты разума, и хотя мне претило, что серафим копается у меня в мозгу, я знал: вампиры клана Восс умеют читать мысли слабых. Поэтому пусть лучше в них лезет Талон, чем один из Воссов, ведь первый укрепит мой разум, второй – разорит его.

Покончив на сегодня с уроками, серафим протянул руки к огню.

– Великий Спаситель, от такого мороза кровь в жилах стынет.

Потирая саднящий лоб, я глянул в сторону севера.

– И реки в руслах тоже.

Аарон посмотрел на меня и кивнул. Может, мы с ним и были не в ладах, как лед и пламя, но насчет этой угрозы мнение разделяли.

– Скоро Вечный Король выступит из Тальгоста.

– Возможно, – проворчал Серорук. – Но не наверняка. Терпения у древних вампиров в избытке. Фабьен Восс выступит, когда будет готов.

– Мы мало что делаем, – хмуро произнес Аарон. – Гоняемся за тенями и призраками.

– Старожил крови Восс не просто так перевалил через хребет Годсенд, де Косте, – прорычал Талон. – Остановив Лункуа, мы не дадим ей исполнить свою роль в планах Фабьена.

Мы молча уставились в огонь. Умом я понимал, что надо проявить не меньшее терпение, чем наша добыча, но, как и де Косте, чувствовал, что за Марианной Лункуа мы гоняемся уже целую вечность. Над Нордлундом, словно топор палача, нависла угроза вторжения. Армия императора разделилась на два гарнизона и стояла в фортах – Авинбурге, на севере, и Шаринфеле, на юге, – а мы так до сих пор и не знали, куда придется удар.

– Благая Дева-Матерь, – прорычал я. – Это место холодное, как сиськи болотной ведьмы.

Глаза серафима Талона сверкнули под черными дугами бровей. Пригладив длинные усы, он порылся в седельной сумке и достал из нее серебряную флягу. Сделав из нее большой глоток, протянул мне. Я даже со своего места уловил запах водки.

– Merci, но нет, серафим.

– Ну же, слабокровка. – Талон ткнул мне флягой в лицо. – Отвергая щедрость, наживаешь врага. Так говорит Господь, а в Писании не сказано, что пить грешно.

– Дело не в грехе, серафим. Просто неохота идти по стопам отчима. Пьяный, он сущий дьявол.

– Хмф. – Аарон потянулся за флягой. – И мой тоже.

Моргнув, я воззрился на то, как де Косте прикладывается к фляге и делает длинный неспешный глоток. Наш барчук всегда говорил лишь о матери, и ни разу – о мужчине, что его вырастил.

– Мой отчим был солдатом, – признался Серорук. – Любил выпивку. Помню, как-то вечером он в стельку напился и потерял ключ от дома. Так что когда наконец добрел до двери, то влез в окно и забрался в кровать, в которой, как он думал, спала мама. Оказалось, он влез в дом магистрата и улегся с его женой.

Над костром зазвучал смех, и даже Серорук изобразил тень улыбки.

– Магистрат не обрадовался.

– О, а как насчет его жены, наставник? – спросил я.

Серорук невозмутимо посмотрел на меня.

– Это ты у нее спроси, малец.

Я снова засмеялся и поплевал на оселок, которым точил Львиный Коготь.

– Когда я был мальчишкой, мама однажды пресытилась пьянством отчима и спрятала его одежду, чтобы он не смог пойти в таверну. А он все равно ушел – обрядившись в платье, которое она надевала на службу в церковь. Гордый, как лорд, прошествовал по улице в ее лучшем церковном наряде. Оно было белое, в голубой цветочек.

– Какая прелесть, – кивнул Серорук.

– Лодыжки у него были что надо, – неохотно признал я.

Серафим Талон сделал еще один большой глоток из фляги и вернул ее Аарону.

– Помнишь ту охоту в Бофоре, Серорук?

– Со стариком Янником? Как такое забыть.

Я навострил уши. Брата Янника, уже сломленного, предали Красному обряду в моей первый же вечер в Сан-Мишоне, но истории о ветеранах, рассказы об ужасах, славе и крови мне слушать нравилось.

– Вы вдвоем охотились? – спросил я, переводя взгляд с одного на другого.

– Я же не всегда был серафимом в Ордене, дерьмокровка, – проворчал Талон. – Я свою эгиду получил, пока тебя еще мотало головастиком в мошонке твоего безбожного папаши.

– Это было много лет назад, Львенок, – сказал Серорук. – Я тогда еще только дал обет. Несколько месяцев в доках Бофора рыскал закатный плясун. Старый аббат Дулэн отправил нас троих туда, чтобы мы положили праведный конец его бесчинствам.

Талон кивнул.

– Чем чаще принимаешь облик зверя, тем заметнее становится его метка. Нам попалась матерая сволочь, жуткий волкорожденный. Даже в шкуре человека у него были волчьи глаза, волчий хвост, волчьи лапы. Он приманивал уличных девок обещанием денег, заводил их в тень и там потрошил, аки агнцев. Ловили мы его на живца. Вытянули соломинки, и вот старик Янник, в парике и платье с вырезом на спине, благоухая шлюшьими духами, ходит туда-сюда по сраной пристани. Ни дать ни взять – дешевая потаскуха.

Серорук покачал головой.

– Я таких красивых ног у мужчин больше не видел.

– И они свою роль сыграли. Не устоял даже этот подонок, закатный плясун. Попомни мои слова, слабокровка: хороший охотник использует слабости врага против него же, а желание – это слабость.

Серорук со вздохом посмотрел в огонь.

– Как мне не хватает этого болтливого старого пса Янника. Это ведь он прозвал меня Сероруком.

– Добрый был охотник, – кивнул Талон. – И друг тоже.

– Oui. – Мой наставник покачал головой, и в его бледно-зеленых глазах я увидел скорбь. – Однако Янник решил верно, и я молю Господа Всемогущего и всех его мучеников даровать мне мужество, когда придет мое время и жажда возьмет свое.

Я все еще помнил, с каким ужасом взирал на смерть Янника: настоятель ритуально убил его, а после сбросил в воды реки Мер, пока sangirè – красная жажда – не забрала старика окончательно. Это была смерть, достойная угодника-среброносца. Настоящего мужчины. Но взглянув на семиконечную звезду у себя на ладони, я вдруг задумался о том же проклятии у себя в жилах: сколько бы мы ни курили санктуса, sangirè в конце концов всех нас сведет с ума. Впрочем, нам, как и Яннику, следовало опередить ее.

– Лучше умереть человеком, чем жить чудовищем, – пробормотал я.

Талон мрачно кивнул:

– Véris.

– Véris, – повторил за ним Серорук, вороша угли.

Наивысшая истина.

Потрескивали поленья в костре, и Серорук с Талоном молча смотрели в его пламя. Тишина затянулась. Угрюмый и молчаливый Аарон все прикладывался к фляжке. Наконец я заговорил снова, желая нарушить неуютную тишину:

– За что старик Янник прозвал вас Сероруком, наставник?

– Гм-м-м… Что об этом рассказывать, Львенок.

– Знаете, каменщики в Сан-Мишоне, заключили пари: кто узнает ваше настоящее имя, получит недельное жалование просто так.

– Азартные игры – грех, но последний раз, когда я слышал об этом пари, ставка составляла трехдневный заработок.

– Ваша легенда со временем как будто только растет, – улыбнулся я.

– Легенды, они такие, Львенок, но растут они не в ту сторону. Просто человек, поющий свою песню, глух к музыке неба. Как мне услышать глас Божий, когда я влюблен в звучание собственного голоса?

В Сероруке ощущалась спокойная уверенность. Непоколебимая вера. Он не нуждался в смертном признании, не хвалился – ему хватало просто служить Вседержителю и благому, мать его так, Спасителю. Я завидовал этой его смиренности. Но Талон, глядя на наставника, заговорил:

– Тогда я сам расскажу эту историю. Янник поделился ею со мной однажды вечером за кружкой вина.

– Ну очень достоверный источник, – фыркнул Серорук. – Пьяные сплетни в трапезной Сан-Мишона.

Однако Талон продолжал, не обращая на него внимания, он понизил голос и подался вперед:

– Это, знаете ли, случилось, еще когда Серорук сам ходил в учениках. История гласит, что на него и его наставника напали пятеро холоднокровок в недрах старых развалин близ Лох-Сие. Вампиры устроили засаду: мастер Мишель погиб, и Серорук отступил, но на рассвете вернулся, один, вооруженный лишь мечом и защищаемый верой. А когда вновь вышел из подземелья, то пепел пиявок столь густо покрывал его руки, что не было видно кожи. Вот так, – Талон кивнул на нашего наставника, – он и стал Сероруком.

– Хмф, – нахмурился тот.

– Что-то вы не спешите этого отрицать, наставник, – заметил я.

– А какой смысл? Раз уж сплетни въелись в умы? В следующий раз, Талон, скажи, что я убил дюжину пиявок. Для ровного счета.

– Это тяжкое бремя, наставник, – улыбнулся я. – Быть героем.

– Героем, – фыркнул он. – Помяни мое слово, младокровка: героем быть плохо. Героев поджидает дурная смерть, вдали от дома и очага.

Я посмотрел в огонь, размышляя о том, что я такое. О постигшей старого Янника судьбе и ожидавшем всех нас безумии. Серорук сплюнул в огонь, и пламя зашипело.

– Хватит праздных разговоров. Завтра мы прибудем в Косте. Что положено знать товарищам о твоем родном городе, инициат?

Все взгляды устремились на Аарона. Барчук отпил из фляги и поморщился. И снова от мысли, что мне предстоит оказаться в родной берлоге этого подонка, у меня в животе будто образовался камень.

– Косте – богатейший город провинции, – сказал Аарон. – Его богатство – в серебре и железе. Барон в фаворе при дворе, он друг самого императора Александра. Мой брат Жан-Люк – капитан Золотого войска в Авинбурге. Моя мать – троюродная сестра его императорского величества, но… где они – и где я.

– За прошедший месяц мы собрали сведения о нашей цели, – сказал Серорук. – Может статься, что в стенах Косте нас и поджидает наш Вороненок. А через два дня – праздник Святого Максимилля. Уверен, город будет гулять.

Аарон усмехнулся:

– Барон де Косте случая покутить не упустит.

– Ну так выше нос. Наша добыча – бонвиванка, которую роскошь манит, как блестящие вещи – сороку. Если она затаилась в тени Косте, то время от времени станет выбираться в свет. Так что спите. Не бойтесь мрака. – Серорук бросил на меня предостерегающий взгляд. – И чтобы никаких грез о героизме, лишь о преданной службе Господу вашему Богу.

И мы улеглись спать. Я прислушивался к треску поленьев в костре и старался не думать о холоде, о змéе, пригревшемся у костра напротив меня. Я не знал, что нас ждет в Косте, как не знал и того, попробует ли Аарон закончить начатое в Сан-Мишоне. Однако я чувствовал: наша цель близка. В Скайфолле я позволил нетерпению взять верх надо мной и решительно настроился не повторить ошибки. Впрочем, несмотря на предостережения Серорука грезилась мне именно слава.

Слава и улыбка той, у которой родинка над губой и волосы цвета воронова крыла.