X. Общий грех

Той ночью в казарме стояли шум и гам, и меня еще не раз хлопали по спине. С рассветом нам предстояло выдвигаться, но все же Тео и Мелкий Филипп сумели протащить из трапезной немного водки, и мы, рассевшись по койкам, выпили еще. Финч поднял за меня бутылку, и даже де Северин выдавил улыбку.

– Ты резво соображаешь и еще резвей болтаешь. – Барчук кивнул. – Santé.

– Видали морду Талона? – хихикнул Финчер. – Я уж подумал, он кровью обосрется.

Пети усмехнулся:

– А мне показалось, императрице понравился покрой пальто у нашего котенка.

Аарон поднял тост, изобразив редкую улыбку, отчего шрам у него на лице скривился.

– По отваге и награда.

Я улыбнулся в ответ.

– Лучше день прожить львом, чем десять тысяч – агнцем.

Мы выпили еще немного и наконец улеглись. Хмель быстро помог моим братьям уснуть. С рассветом нам предстояло выступать, и мне бы тоже не мешало выспаться, но прежде чем отдаться ночи, я должен был навестить еще кое-кого. Попрощаться. Если опасения Серорука не напрасны, завтрашний поход грозил стать для меня последним.

Когда я прокрался в библиотеку, в зале царила тишина, а на большой карте так и стояли деревянные фигуры. При виде пергамента, брошенного на полу Сероруком, у меня внутри затрепетало.

Я поднял бумажку и с мыслями о цене, которую мы за нее заплатили, разгладил листочек. Затем опустил взгляд на империю у себя под ногами: Авинбург, Шаринфель… Куда все же направит удар Вечный Король? Серорук мог быть прав: Лаура Восс – старожил, и ощущение, что в Косте она с нами просто играла, не покидало меня. Хотя… все в этом деле мне очень сильно не нравилось, но чем – я пока не мог понять.

Пробираясь между полок запретной секции, я уловил аромат розовой воды и rêvre, и моих губ коснулась улыбка. Я обогнул последний стеллаж и увидел Астрид – она сидела, положив подбородок на ладони, и длинные черные волосы обрамляли ее лицо. К книгам на столе она даже не притронулась. Запах дурман-травы висел плотный, и, судя по взгляду, выкурила Астрид больше обычного.

– Bonsoir, ваше величество, – поклонился я.

Астрид подняла на меня взгляд, затем посмотрела на свечку.

– С хера ли, сука, добрый?

Я показал бутылку с остатками добытой Тео водки.

– Я к вам с дарами.

Теперь-то Астрид смотрела на меня с улыбкой.

– Разрешаю тебе сесть.

Праздничная выпивка все еще гуляла у меня в крови, притупляя боль от новых татуировок. Я передал водку Астрид и стал смотреть, как свет от свечи играет на ее шее, когда она надолго приложилась к горлышку. Веки у нее набрякли, глаза налились кровью, и бутылку она вернула мне, лишь когда опорожнила ее наполовину.

– Ты, поди, считаешь себя ужасно умным?

– Что такого ужасного в том, чтобы быть умным? – спросил я, делая глоток.

– Пф-ф, мальчишки. – Она забрала у меня бутылку и покачала головой. – Глупо вот так привлекать к себе внимание Изабеллы.

– Я и не думал, что привлек ее внимание.

– Она запомнила твое имя. Берегись, Габриэль де Леон, наша императрица ломает свои игрушки. – Астрид сделала большой глоток и поморщилась. – Нет, серьезно, ты видел меч у нее на поясе? Ей повезет, если она отыщет у него острый конец. Сука показушница.

– Я и не заметил. Не смотрел на нее.

Астрид фыркнула.

– Да ладно.

– Честно. Мне нет дела до накрашенных губ и красивых платьишек. Мне серебро и кровь подавай. Разум, что быстр, как облака на небе, и остр, как меч у бедра.

– Ого, вы только гляньте: всего пара глотков ссак домашнего брожения – и он уже поэт.

– Да я вроде не в рифму говорил.

– Ну, значит, ты дурной поэт. – Ее улыбка угасла, и она снова выпила. – Прости. Я снова стерва. Хотя мама и говорила мне: делай в жизни только то, что любишь.

– Не стерва ты, Астрид Реннье.

– А вот это уже оскорбление.

– Ты умеешь встать в позу. Но раз уж ты такая язва, то отчего торчишь тут каждую ночь в поисках спасения империи, которая тебя бросила?

– В этой дыре больше нечем заняться. Разве что изводить себя мечтами о побеге.

– Больше тебе меня не одурачить. Люди с черным сердцем не дарят подарков на именины, не ангажируют для подруг учителей фехтования и не тратят время на то, чтобы убедить настоятеля учить сестер самообороне. В груди у тебя бьется кусок чистого золота.

– Ох Дева-Матерь, да ты никак очарован!

Она посмотрела мне в глаза, но взгляда я не отвел. Я чувствовал, что мы стоим у пропасти, и пусть нам обоим эта игра доставляла удовольствие, я опасался, как бы не ухнуть вниз. Мне стоило вернуться в койку: для похода – а может быть, и битвы – мне требовались силы. Но от водки у Астрид так разрумянились щеки, и от мысли, что скоро вновь придется расстаться с ней так надолго, на душу лег камень.

Астрид протянула мне бутылку.

– Еще? Или оставшееся – твоей королеве?

Я пожал плечами.

– Одна капля меня не убьет.

– Обычно после этих слов что-то и случается, Львенок.

– Сегодня я умирать не планирую, ваше величество.

– А как насчет завтра?

Я посмотрел на нее, утопая в дымчатых озерах ее темных глаз. Астрид явно накурилась из-за Изабеллы – столкнувшись с императрицей, которая сослала ее в это узилище, и вспомнив о потерянном. Астрид Реннье была королевским бастардом, которая, если бы не прихоть судьбы, вполне могла бы стать принцессой.

Однако сейчас я видел, что она вовсе не себя жалеет. Это было не в духе Астрид. В ее налитых кровью глазах я видел страх: она боялась за меня.

– Я тут поразмыслила, – сказала она.

– А я-то думал, что это скрипит…

– Козел, – фыркнула она.

– Бастард.

– Туше. Но мне больше нравится, когда ты называешь меня «ваше величество».

Я со смехом откинулся на спинку стула.

– Ну и о чем же ты думала?

Слабая улыбка на ее губах угасла, и она очень серьезным тоном заговорила:

– О том, что ты сотворил с птенцом. И о том, что мы Хлоей нашли в той книге.

Тут уже и я перестал улыбаться. Снова вспомнился Скайфолл и как кипела от моего прикосновения кровь мальчишки-нежити. На нас шел Вечный Король, да и вообще неделя выдалась суматошная, так что у меня не нашлось времени поразмыслить об этом. Однако я по-прежнему не знал, кто я такой и на что способен; мне было известно лишь странное название клана – Эсани.

– Так вот, я подумала, – продолжала Астрид, – что если это у тебя такой дар крови, то ты должен развивать его, как прочие развивают свои. Здесь тебя учить некому, и неизвестно, как эти твои способности вызываются. Но если тебе нужна помощь … я готова.

– То есть… мне на тебе их опробовать?

– Если хочешь овладеть даром хоть мало-мальски, надо упражняться.

– Я не хочу причинять тебе вреда, Астрид.

Ее темные глаза заблестели.

– Немного боли никому не помешает.

При этих словах я невольно затрепетал, а в глазах Астрид – столь же ясно, как видел собственное отражение в темноте ее зрачков, – прочел…

Желание.

Но принимать ее предложение сейчас не стоило. Я слишком уж хорошо знал, чем грозят подобные разговоры на пьяную и одурманенную голову. Эта девушка отдала себя Богу, а мне скоро предстояло стать Его воином. Как бы ни возбуждал наш безобидный флирт, будущего у него не было. Мы бы ничего не добились, но все, все потеряли бы.

Однако – великий Спаситель! – Астрид была прекрасна. Ее дымчатые ресницы, обрамляющие черные-черные озерца… Мой взгляд скользнул по ее щеке и вниз по шее.

Надо было отказаться.

А ей вообще не стоило этого предлагать.

Но в том-то и была притягательность.

– Ну хорошо, – согласился я.

Она сдвинула бутылку и книги в сторону и забралась на стол. Протянула мне руку. Я слышал запах водки на ее губах и аромат дурман-травы. Стоило коснуться ее пальцев, и я ощутил ее трепет. Я подумал о Скайфолле, о том, как по моей руке устремилась волна жара, вскипятившая кровь птенца.

Однако она сидела так близко, что все мысли о дарах крови и упражнениях испарились. Ведь я уже говорил: и Сам Господь не встанет между парнем и девушкой, когда они желают друг друга. Заглянув в глаза Астрид, я понял, чего она хочет. Боже, помилуй, я хотел того же.

– Глупо-то как, – прошептал я.

Наши пальцы переплелись, и большой палец Астрид перышком скользнул по моей коже.

– Назовем это безрассудством.

Не знаю, кто сделал первый шаг, а кто ответил. Знаю только, что поцелуй больше напоминал удар, встречу пороха и пламени. Астрид скользнула мне на колени и резко прижалась к моим губам, запустила пальцы мне в волосы. Я притянул ее к себе, порывисто и нежно, опасаясь навредить – ведь в жилах моих текла темная кровь, даровавшая дикую силу. А вкус, запах, прикосновение к Астрид, тепло ее живого тела, ее страсть пробудили во мне его – тот самый голод, что я познал в постели Ильзы. Пламенем вспыхнула и взревела жажда, в деснах зашевелились клыки, жилы наполнились жаром. Желание сменилось потребностью, а потребность – нуждой, а нуждался я только в ней.

Так безумно. Так неправильно. Мы нарушали монастырский устав, приказы старших и волю небес.

– Астрид, – прошептал я. – Нам нельзя этого делать.

– Знаю, – выдохнула она, еще раз меня целуя.

Она стала поглаживать меня прямо сквозь кожу брюк, и я ахнул. Ее поцелуи сделались глубже, ее страсть передавалась мне, но понимание того, что это грех, лишь распаляло нас сильней. Астрид широко раскрыла рот и зашипела, поранившись о клык. А я почувствовал невероятно острый и обжигающий вкус крови.

Задыхаясь, я попытался отстраниться. Боялся навредить ей, но тут ее рука скользнула мне в брюки и ухватила. Легчайшим прикосновением она могла направлять меня, а шепотом – убить. Заглянув ей в глаза и видя, как изогнулись в улыбке ее окровавленные губы, я все понял.

Нет греха опасней того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

– Как мужчина молится, Габриэль?

Я не мог дышать, не мог говорить. Только качал головой, слизывая с губ ее кровь.

Астрид взяла меня за руки и прижала их к своему телу. Провела ими по холмикам грудей, вниз по ребрам и положила на соблазнительные изгибы бедер. Она облизнула кровоточащую губу и смежила трепещущие веки, покачиваясь и прижимаясь ко мне. Наклонилась и прильнула к моим губам. Ее вкус почти сводил с ума.

– Как молится мужчина?

– Не знаю. Я не…

– Стоя на коленях, Габриэль.

Затем она откинулась и легла на стол, за плечи притянув меня к себе. Вкус ее крови обжигал мне язык. А потом она заглянула в самую глубь моих глаз и прошептала слова, после которых я наконец сдался:

– Молись мне.

Отчасти я был шестнадцатилетним мальчишкой, которому хотелось служить и угождать, но в остальном испытывал голод, темней которого еще не знал. Я провел руками по ее бедрам, медленно задирая рясу, и, часто дыша, опустился на колени. Ее запах окутал меня целиком, и во мне не осталось ничего, кроме нужды. Я лишь слегка коснулся ее языком, а она уже затрепетала; под кожей кровь. Астрид вцепилась мне в волосы и притянула ближе.

– Давай, – вздыхала она. – Ну давай.

Я целовал ее с обожанием, неспешно и мягко, но каждым вздохом и стоном она приглашала меня заставить ее стонать и вздыхать громче и протяжнее. В это время она принадлежала мне, а не Богу – целиком и полностью. Больше нас ничто не разделяло, и я вкушал ее медовые лепестки. Она посмотрела мне в глаза, дрожа все сильнее, раскрыв ноги шире и подогнув пальчики. Одной рукой прижимала мою голову к себе, другой ласкала грудь сквозь ткань монастырской рясы. Ее вкус и возбуждение заставили забыть обо всем; шелковистая гладкость, бархатистая нежность – ощущая их, я едва мог дышать. Еще никогда я не знал столь сладостного греха. Ничего не желал так сильно, как ее.

– Ласкай меня, – взмолилась Астрид, и я подчинился.

– Внутри, – умоляла она, и я чуть не потерял голову.

Она стонала, повторяла мое имя, запрокинув голову и так сильно дрожа, что я едва держался. Она была такая влажная и – Боже! – теплая внутри. Я погружал в нее пальцы, а она стонала с каждым обжигающим поцелуем. Потом она откинулась на стол, выгнула спину и затряслась. Задрала ноги и, закатив глаза, в очередной выкрикнула мое имя, да так громко и протяжно, что нас должны были услышать…

Но тут зазвонили колокола.

Мы одновременно подняли взгляд и посмотрели друг на друга. На смену голоду и ослепляющей потребности пришло смятение. Сердце у меня в груди стучало молотом, а губы и подбородок влажно блестели: сладкий нектар, горячая кровь, солоноватый пот… А над обителью разносился звон, эхом отдававшийся от стен пустой библиотеки.

– В чем дело? – прошептала Астрид.

Стояла ночь, и до рассвета оставалось еще много времени, так что нас явно не призывали на мессу. Я помог Астрид встать и, не обращая внимания на жажду, которая вспыхнула только ярче от вида царапины у нее на губе, в ужасе проговорил:

– Что-то не так…