XI. Каким ты будешь

– Клятвопреступники! Сучьи богохульники!

– Рот закрой!

– Ублюдок, жоподралы, грешники! Бдите! Бдите же, братья!

Вот какие крики услышали мы с Астрид, вывалившись из библиотеки в ночь. Воздух после поцелуев показался мне ледяным, и я все еще чувствовал жар объятий Астрид и греховный вкус ее губ. А у дверей оружейной столпились угодники и инициаты.

– Лучше бы вам вернуться в женскую обитель, ваше величество, – сказал я Астрид.

Она кивнула, стискивая мою руку.

– Осторожнее, Габриэль.

Я обошел кругом монастырские мосты, вернулся к оружейной со стороны казармы и, приблизившись к цехам, увидел на крыльце серафима Талона. Его глаза полыхали яростным огнем. Рядом стояли…

– О нет… – прошептал я.

– Бдите! – орал Талон. – Бдите же! Богом клянусь, эти грешные души преступили клятву!

Аарон с Батистом стояли, растрепанные. Губы де Косте алели. Я приблизился сзади к толпе инициатов и угодников, которых набежало еще больше, а Талон тем временем продолжал орать с чистой злобой, брызжа слюной себе на усы. Батист пребывал в смятении, Аарон – в ярости; наконец к ним протиснулись настоятель Халид и мастер-кузнец Аргайл.

– Серафим, что все это значит? – набросился на Талона Аргайл.

Тот указал тростью на Аарона с Батистом.

– Ублюдки и мужеложцы, я все видел!

– Что ты видел? – зло спросил Халид. – Говори прямо!

– Я трудился в цеху! Готовил партию санктуса для Серорука перед походом в Шаринфель, но тут услышал звуки возни из кузни и пошел проверить, в чем там дело. И обнаружил их: голых, в объятиях друг друга. – Серафим ткнул в их сторону мозолистым пальцем, и сердце у меня ушло в пятки. – Де Косте и Са-Исмаэль! Сношались, как дворняги в течке!

Толпа мрачно зашепталась. Аргайл пораженно моргнул и потер подбородок железной рукой.

– Что это еще за безумие?

– Не безумие. – Талон сплюнул на камень. – Грех и вероломство, вот что это, сука, такое! Эти двое – проклятые ублюдки!

– Батист? – заговорил Халид. – Аарон? О чем толкует серафим?

В животе у меня скрутился ледяной узел при виде отчаянно переглянувшихся любовников. Аарон был напуган, он пал духом, видя, как идет прахом все, ради чего он столько трудился. Батист стиснул зубы, а обожженные ладони сжал в кулаки. Брат Алонсо требовал объяснений; Здоровый Фил сплюнул на землю; де Северин и прочие приятели Аарона перешептывались: клятвопреступники, мужеложцы, сраные педики…

Я знал, что глупо сейчас вмешиваться, но молчать не мог. Аарон был мне братом, Батист – другом. Что говорить, я пока не придумал, но все равно стал протискиваться через толпу вперед. Юный кузнец заметил меня и взглядом попросил не вмешиваться.

– Это все я! – заявил он.

Батист выпрямился и посмотрел в глаза мастеру-кузнецу.

– Аарон был пьян после праздника, мастер, и я этим воспользовался, признаюсь.

У Аргайла от гнева задрожали губы.

– Ты нарушил священный обет Сан-Миш…

– Обетов я не нарушал. Я клялся не любить женщин, и в этом остался верен слову.

– Возлежать во грехе до брачного обета – уже грех! Но возлежать с мужчиной – грех вдвойне! – прокричал Талон. – Да еще, сука, на священной земле! Когда в долине внизу расположилась лагерем императрица! Ты всех нас покрыл позором, членосос и выблядок!

Толпа согласно зарычала. К нам поднимались волны черного прилива.

– Это смертный грех, Батист, – угрюмо произнес Халид. – Этим ты проклял свою душу.

– Я знаю, так говорится в Заветах, настоятель, но в Судный день судьбу мою решит Господь и никто другой. – Юный кузнец взглянул на возлюбленного, и от боли в его глазах у меня защемило сердце. – Аарон не виноват. Он был слишком пьян и от боли после игл у него помутилось в голове. Он сам не ведал, что делает. Молю вас простить его.

Барчук стоял, потупившись. Все, чего ради он так старался, повисло на волоске. Даже жизнь его оказалась на грани. В этот момент он вновь перенесся на мост в Косте, когда Лаура Восс с улыбкой огибала наш круг света.

Я не виноват, папа. Я не хотел. Саша меня заставил, папа.

Аарон покачал головой. Собрался, будто приготовился бить.

– Нет, – прошептал он.

– Аарон… – взмолился Батист.

– Нет, – повторил де Косте, глядя на Халида с Аргайлом. – Батист лжет, дабы спасти меня от наказания, но делает он это из любви. И я тоже люблю его, – проговорил он, перекричав гомон толпы. – Это, мать вашу, не грех!

– Шлюхины дети! – выкрикнул брат Шарль.

Брат Алонсо проорал:

– На мост их!

Толпа двинулась к ступеням оружейной. Я попытался сдержать их, кричал, но тут Батиста с Аароном грубо схватили, на них градом посыпались удары. Халид закричал, призывая к порядку. Я сам отмахивался и отбивался; разразился хаос, и тут – БАХ! – прогремел выстрел.

Воцарилась тишина. Обернувшись, я увидел Серорука, сжимавшего в руке дымящийся пистолет. Его глаз был налит кровью и глубоко запал, но рука оставалась твердой.

– Окститесь, братья!

– Они грешники, брат! – зло ответил Мелкий Фил. – Ублюдки, клятвопреступники!

– Они признали вину, брат, – сказал Алонсо. – Взяли грех на душу!

– Так и есть, – кивнул Серорук. – Но Аарон де Косте все еще мой ученик, он еще не принес клятв и не прошел серебряного обряда перед Господом и святой Мишон. Я не позволю озверевшей толпе творить над ним самосуд.

– Серорук истинно говорит, братья! – проревел Халид. – В том, что грех сей взывает к наказанию, сомнений нет! Однако без молитвы и размышлений мер принимать нельзя! Заприте обоих в подвале собора! – Аббат обвел толпу взглядом сверкающих глаз. – Завтра мы выступаем в поход! Посмотрите на свое отражение и загляните себе в душу! Ибо скоро все мы можем предстать пред судом Божьим, нагими и окровавленными!

Аарона с Батистом поволокли в собор; конвой возглавил серафим Талон. Прочие же задержались, точно стервятники над бранным полем: неудовлетворенные, они все же не спешили нарушать данного Халиду слова и, бормоча себе под нос ругательства, вернулись в казарму.

Я продолжал стоять на холоде, а во рту все еще чувствовался вкус крови Астрид, на губах остался вкус ее поцелуя. Задержался и Серорук; на здоровом плече у него сидел Лучник. Глянув на меня золотистым глазом, сокол хрипло заклекотал. Я же посмотрел на культю на месте рабочей руки своего наставника. Между нами так и зияла пропасть невысказанных слов.

– Наставник…

– Ты знал? – спросил он. Его голос скрипел, точно старый сапог по гравию.

Хотелось сказать ему правду. Хотелось снова доверять ему. Эта сволочь обращалась со мной жестоко, да, но, в отличие от тумаков отчима, его побои служили цели. Когда тобой возят по грязи – это одно, и совсем другое – когда возят по оселку. Усилиями Серорука я стал тверд и хорош, потому я так желал извиниться за непослушание в Косте. Пусть я и спас жизнь той девушке, но хотелось все вернуть и переиграть. Так я и сказал бы наставнику. Спросил бы, винит ли он меня, как я виню себя. Однако вместо этого я произнес:

– Что с ними будет?

Серорук прищурил единственный глаз; пустой рукав его пальто покачивался на ветру.

– Я буду просить для них пощады, но правила Ордена однозначны. Когда Халид вернется, эти двое понесут наказание, как всякие клятвопреступники. Аарона отведут на мост, распнут на колесе, а потом посереберенными крючьями с него станут сдирать кожу, пока не снимут все, что покрыто эгидой, делавшей его частью братства. После обоих изгонят из Сан-Мишона.

– Это же безумие! Батист – лучший кузнец во всей обители! Аарона завтра предстояло причислить к лику!

– Батист нарушил обеты, – зло проговорил Серорук. – И не надо лукавствовать о мужчинах и женщинах: он знал, что поступает скверно. Аарон тоже знал. Только дурак играет на краю пропасти, но лишь князь дураков винит других, когда падает.

Ветер пел печальную песню. Отчасти я поверить не мог, что Аарону с Батистом хватило безрассудства встретиться так скоро после того, как я застукал их вместе. Однако и сам я рисковал, придя сегодня к Астрид, – думал, завтра отправлюсь на смерть. Не мне было винить братьев, ведь я поступил так же. Сердце у меня болело, но я, как всегда, искал утешения в вере. Разве то, что постигло Аарона с Батистом, случилось не по воле Божьей? Они ведь нарушили Его закон?

Я снова подумал об Астрид, о вкусе нашего пламенного поцелуя. Мне будто вылили ушат холодной воды на голову: желание, полностью захватившее меня, отступило, когда я понял, как глупо, эгоистично и рискованно я себя вел.

Хлоя, падающая звезда, письмена кровью – все это говорило, что нам уготованы дела куда большие. Так было ли у меня право этим рисковать? Не совершал ли я страшнее зло?

Нет греха опаснее того, что ты избрал.

Нет греха слаще, чем грех общий.

И все же…

– Наставник… Я сомневаюсь, что могу ехать в Шаринфель, бросив Аарона гнить в темнице.

– Славно, – прорычал он. – Ведь ты никуда и не поедешь, де Леон.

Моргнув, я встретился с холодным взглядом Серорука.

– Наставник, я не…

– Не называй меня наставником, малец. Больше я тебе не учитель. Говорил же, еще в Косте, что больше я тебя учеником на охоту не возьму. – Серорук приблизился ко мне. Пустую дыру на месте глаза он перевязал полоской черной кожи. – Ты думал, я забыл? Думал, мне отшибло память, пока Призрак в Красном отрывала мне руку и лишала зрения?

– Я вам жизнь спас.

– Лишив вот этого, – сказал он, указывая на культю и пустую глазницу.

– Наставник, я сожалею…

Кулак Серорука врезался мне в живот, словно таран – в городские ворота. Рухнув на колени, я получил удар наотмашь и упал в снег. Хотел было встать, но тут наставник двинул мне ногой в ребра, и я скорчился от боли на ледяных камнях.

– В пекло твои извинения, малец, – прошипел Серорук, хлопнув себя по пустому рукаву. – Это была воля Вседержителя, и я принимаю ее, как положено верному слуге! А вот чего я не потерплю, так это ученика, который ищет славы для себя одного, тогда как должен прославлять Господа!

– Я н-не…

– Еще как ищешь! Ты так и сказал сегодня перед самой императрицей! Даже здесь и сейчас ты прежде всего думаешь не о братьях, которые без тебя отправятся погибать на войне, но о том, что ты останешься не у дел! У тебя нет терпения, де Леон! Дисциплины! Ты ни о чем не думаешь, считая себя умнее прочих! Вот и научишься шевелить мозгами, малец! А я уж позабочусь, чтобы на это у тебя выдалось как можно больше времени!

Серорук отошел назад и смирил растущий гнев.

– Мы говорим, что лучше умереть человеком, чем жить чудовищем. Однако в этом мире есть много чудовищ, малец. Человек делает то, что должно, а чудовище – что хочет. Человек служит Богу. Чудовище – лишь себе. Я не сражаюсь плечом к плечу с чудовищами.

Я сплюнул кровь и в гневе обнажил клыки, но Серорук лишь нахмурился.

– Пока братья будут в отъезде, поразмысли над тем, кто же ты.

С этими словами он развернулся и оставил меня истекать кровью на снегу.