XII. В танце лети

– В Сан-Мишоне сделалось пусто, как в могиле моей сестры, а на сердце будто лежал камень весом с ее надгробие.

На рассвете Халид, Талон и прочие угодники выехали под пение серебряных рогов на северо-запад. Под полощущими на жутко кусачем ветру золотыми знаменами люди, кони, обозы двинулись на защиту стен Авинбурга и битву с Вечным Королем. Вскоре после этого выступили и Серорук с моими братьями-инициатами, уводя за собой тысячу солдат в Шаринфель, где собирались провернуть свой трюк. Я наблюдал за ними с высоты Небесного моста: оттуда колонны людей на фоне серого снега казались муравьиными, и когда они наконец скрылись из виду, я плюнул вниз, в реку Мер, и выругался вполголоса.

Четыре дня я призраком слонялся по обители, негодуя из-за несправедливости. Аарон с Батистом сидели взаперти под собором и ждали возвращения Халида. Я хотел навестить их, но привратник Логан преградил мне путь, сказав, что серафим Талон запретил навещать «энтих ублюдочных мужеложцев». Ключи от их окованной серебром камеры хранились у настоятельницы Шарлотты; сама она спускалась только покормить их и выдать Аарону ежевечернее причастие.

Я каждый вечер приходил на службу в почти пустой собор, пряча глаза от Астрид. Я не стыдился того, чем мы занимались, и каждую ночь грезил о том же. Стыдился я наказания, и мальчишка во мне опасался, как бы не упасть в ее глазах – ведь все меня оставили, а сами ушли на битву, решать судьбу империи.

В светлое время суток я пытался занять себя в библиотеке, но карта на полу постоянно напоминала о грядущей битве, к тому же архивист Адамо оказался той еще сволочью. Он был из тех, кто верили, будто лучшие библиотеки – это те, куда люди не ходят. Вид опрятных полок радовал его, а те, кто загибал уголки страниц, огорчали. Ему больше нравилось обладать книгами, а не читать их, и вскоре мне уже наскучило, что он постоянно сверлит мне спину гневным взглядом.

Так что в конце концов дни свои я стал проводить в молитве, прося у Господа и Девы-Матери смирения, терпения, невозмутимости. Но как я ни молился, ничего из этого ниспослано мне не было. Свободное же время я проводил в казарме, вглядываясь в клочок пергамента, что мы добыли в Косте. И я буквально видел, как вращаются колесики плана, придуманного вековыми умами.

Может, Лаура Восс хотела, чтобы мы нашли эту карту?

Может, не мы охотились на нее, а она на нас?

Все падут на колени.

Сколько я ни молился, меня сжигала ярость. И вот наконец я швырнул пергамент на пол, проводив его потоком ругательств. Так и хотелось заколоть кого-нибудь, пустить кровь. Я через столько прошел, а меня в конце концов оставили тут, как непослушного ребенка, которым, я, наверное, все же и был. Но ведь я не из одной только гордости пошел наперекор учителю. Я спасал жизнь Веронике де Косте, да, Господи Боже, я и Сероруку, и Аарону с Талоном жизни спас.

Ну и куда меня это привело? Учил меня Серорук, учил, но я показал себя не с лучшей стороны. Я и впрямь возжелал славы для себя, но меня ее лишили только потому, что я не дал невинной девушке отправиться в могилу – и это приводило в гнев. В конце концов он завладел мною полностью, и, не найдя иного выхода, я выместил его на вещах.

Как ребенок, мать его.

Разбил койку в щепки, швырнул прочь, точно нежеланное дитя, сундук со снаряжением, а под конец накинулся на стену и врезал по ней кулаком. Потом еще. И снова. Кожа лопнула, и боль сбитых о камень костяшек пересилила боль досады и ощущения, что все это, возможно, моя вина. Ведь я и родился-то во грехе. Позволил себе желать большего – Бог свидетель. Вот Он меня, наверное, и наказывал.

Задыхаясь, опустошенный, я упал на колени. Стена покрылась вмятинами и трещинами, а костяшки превратились в месиво. Я поднес руки к глазам и посмотрел, как из ран по пальцам стекает густая красная кровь, как она падает на пол, на проклятый кусок мятого пергамента, который так дорого мне обошелся. И щурясь на него сквозь слезы стыда, я увидал…

– …кровь, – сообразил Жан-Франсуа.

– Oui, – кивнул Габриэль.

– Она двигалась.

– Ну еще бы, – вздохнул Габриэль. – По воле некой темной алхимии моя кровь зажила собственной жизнью, она впитывалась в пергамент, открывая мне тайное послание.

– Грех гордыни, де Леон, – улыбнулся историк. – Он верно тебе служил.

– Или мне сам дьявол ворожил. – Габриэль пожал плечами.

Как бы там ни было, я дрожащими руками поднял с пола клочок пергамента, и на оборотной стороне карты кровь образовала слова, словно в книге из запретной секции библиотеки.

На суд и надежду ты не уповай,

На милости с благом надежд не питай.

Ни в смерти, ни в истине ответ не ищи,

Сквозь кровь и огонь со мной в танце лети.

Я смотрел на эти слова так пристально, почти прожигая пергамент взглядом. Мысли пришли в беспорядок. Это было тайное послание Лауры Восс, предназначенное только для глаз Вечного Короля.

Но что оно значило?

Той ночью, когда Астрид и Хлоя, крадучись, словно кошки, вошли в библиотеку, я уже ждал их на месте. Не успела дверь за ними закрыться, как я вышел из тени, держа в руке полоску пергамента, письмена на котором уже скрылись.

– Вот оно, – сказал я.

Девушки вздрогнули: Хлоя испуганно потянулась за ружьем, а Астрид схватилась за сердце.

– Ах ты сволочь поганая, Габриэль…

– Вот он, ответ. Глядите.

Девушки поморщились, когда я клыком пронзил себе подушечку большого пальца. Капнув на пергамент кровью, я поднес его к тусклому свету, чтобы уже и сестры-новиции увидели, как проявляется шарада.

– Тайное послание Вечному Королю от его дочери, – сказал я.

– Великий Спаситель… – прошептала Хлоя.

Астрид взяла у меня клочок бумаги, еще выше вздернув брови.

– Смотрю, поэтесса из нее не очень. Парочку веков поупражняться, и эта сучка…

– Аззи, – со вздохом одернула ее Хлоя.

– Простите. Мне надо покурить.

– Что это значит? – спросила Хлоя.

– В том-то и беда, сестра-новиция, – признался я. – Понятия не имею.

Я расхаживал из угла в угол, Хлоя моталась за мной хвостиком, а Астрид щурилась на письмо в скуднейшем свете луны.

– Я весь день над этим голову ломал. Думаю, Серорук был прав: эти сволочи знают свою добычу. Держат нас за дураков.

– Так это все была уловка? – спросила Хлоя. – Лаура Восс оставила вдоль хребта Годсенд жирный след, чтобы вы пустились за ней в погоню?

– Эти создания веками таились в тени, и думаю, Лаура не просто так проехалась вдоль Годсенда. Оценивала гарнизоны, прикидывала, какие силы есть в распоряжении императора. Видимо, это задание было очень важно для Фабьена Восса, раз он отправил свою возлюбленную дочь. Лаура стала его глазами в Нордлунде.

– Но в этой загадке говорится о чем-то более глубоком, чем план, который ты раскрыл, – заметила Хлоя.

– Я знаю. Иначе зачем было это прятать? Вот только Лаура знала, что мы идем по ее следу – она сама говорила, – и отправила отцу дюжину воронов, каждый из которых, видимо, нес Фабьену по экземпляру послания. Думаю, она предвидела, что мы хотя бы одного из них да перехватим. Нам она подбросила карту, а для отца послание скрыла в крови.

– Авинбург – это уловка, – сказала Астрид. – Изабелла ведет армию совсем не туда.

– Oui.

– Значит, Шаринфель?

Я вышел к большой карте на полу и прошелся вдоль хребта Годсенд до самой южной заставы. Представил, как Серорук и мои товарищи едут на подмогу. Если Восс правда нападет на Шаринфель, этой тысячи солдат и горстки инициатов хватит, чтобы гарнизон выстоял. Но мне по-прежнему было неспокойно.

– Боюсь, все не так-то просто. Пиявки лгут напропалую.

– Ни в смерти, ни в правде ответ не ищи, сквозь кровь и огонь со мной в танце лети. – Астрид нахмурилась. – Напоминает детские стишочки. Нет, ну серьезно…

– Если не считать посредственного исполнения, то в этой загадке и кроется ответ, – сказала Хлоя.

– А я его не вижу, – зло произнес я.

– Что ж, надо нам раскрыть глаза. Возможно, Бог для того и свел нас вместе.

– Сестра-новиция, ничего нового я не услышал.

– Ну так думай! – вскричала Хлоя. – Может быть, Лаура оставила какие-то подсказки? Пока мы тут стоим, императорская армия спешит на битву, которой так и не случится, а если Вечный Король перевалит за хребет, то вся империя падет под натиском его окаянного воинства!

Мы с Астрид переглянулись, и в ее глазах я увидел, как рождается догадка, которую сам тут же и озвучил:

– Воинство…

– Хлоя, – сказала Астрид. – Ты гений, ma chérie.

– Прости, что?

– Ангелы воинства небесного, – прошептал я и, глядя на сестру-новицию, пошел вдоль хребта Годсенд, по пути притопывая у каждого из пиков. – Каждая из вершин названа в честь одного из них! Сари, ангел казней, Эванджелин, ангел воздержанности, и вот, взгляни сюда! Правосудие и надежда, милосердие и благость, смерть и истина. Они же стоят парами! Это горные перевалы! – Я опустился на колени у гор Мон-Санаил и Мон-Габриэль, ангелов крови и огня. – Лаура не просто оценивала наши силы, она смотрела, каким перевалом будет лучше пройти! Один из рабов Восс говорил об этом в Косте: хозяин идет, и путь его будет отмечен кровью и огнем!

– Вечный Король вовсе не огибать хребет собирается, – еле слышно проговорила Астрид.

– Этот подонок перевалит через него. – Я ткнул пальцем в карту. – Вот здесь, у Близнецов.

Хлоя нахмурилась.

– Сейчас разгар зимы. Ветра на вершине Годсенда такие, что кровь обратится в лед, а снег лежит глубиной в сотню футов. Никакая армия не перевалит.

– Армия живых – нет, но наши-то враги – нежить.

Пристально глядя на карту, Хлоя прошептала:

– Господи Всемогущий…

– Надо отправить известие Изабелле, – сказала Астрид.

– Надо. – Я кивнул. – Однако Восс получил весточку от дочери уже, наверное, несколько недель назад. Несметный легион в пути. Если даже мы прямо сейчас отправим гонца и Золотое воинство развернется, они могут не успеть к Близнецам вовремя.

– Что же ты предлагаешь? – спросила Хлоя.

– Остановить их, разумеется.

– В одиночку?

– Братья очага все еще здесь. Аргайл, привратник Логан и прочие.

– Ночные дозорные и кузнецы? – вскинулась Астрид. – Против тьмы порченых и Бог знает скольких высококровных?

Я глянул в сторону окна, на собор, под которым располагалась темница.

– В Сан-Мишоне есть еще по меньшей мере два брата, которые могут мне пригодиться.

– Это безумие. Чистое безумие, дьявол подери!

– Я бы сказал, безрассудство.

– Сотри уже с лица эту мальчишескую ухмылку, Габриэль де Леон!

– Если есть предложение получше, я весь внимание, ваше величество. Для верности мы пошлем к императрице гонца и еще одного – к Сероруку. Но пока весть до них не дойдет, на пути Фабьена Восса в Нордлунд стоим только мы трое.

Я встал и отряхнул руки.

– Поэтому, прошу простить меня, мадемуазели, но мне пора будить настоятельницу.