XVI. Последний сын

– Я костерил себя и называл дураком всю дорогу. Все семнадцать дней пути. По одну руку от меня ехал Аарон, по другую Батист, а за спиной – неожиданно и, наверное, нежеланно – тенью плелся Серорук, вслед за которым шагала когорта ее величества в ярко-желтых табардах.

Они наткнулись на нас несколько часов спустя после сражения, застав на восточном склоне, где мы, покрытые кровью, отдыхали вместе с Хлоей и остальными сестрами, не осилившими подъема. Первыми прискакали Серорук и наши братья инициаты, а вел их запыхавшийся Кавэ. Вскоре, с рассветом прибыл и передовой отряд Золотого войска – в голове с Халидом и угодниками. Они пораженно выслушали рассказ Астрид о том, как две дюжины встали против десяти тысяч, отбросили Несметный легион назад в Тальгост и погребли его под сотнями тысяч тонн снега.

Аббат и угодники остались вместе с Золотым войском охранять перевал. Несметный легион не был побежден, и все знали, что мертвяки еще вылезут из стылого кургана, который мы им насыпали. Но, как гласит история, в тот год Фабьен Восс больше в Нордлунд попасть не пытался. Он отступил в Тальгост.

В конце концов, у него в распоряжении была вечность.

Победа меня не утешила. Я знал: нежить врет напропалую, но захотел поехать в Лорсон и во всем убедиться. Мы останавливались и давали роздых коням; я сам почти не ел и не спал, меня воротило от мысли о том, что могло ждать нас по прибытии: о семье, о доме… Однако сильнее всего терзала мысль о собственной вине. Лаура выдернула образ деревни у меня из головы еще в Косте. Это я привел ее в дом.

Габриэль опустил взгляд на раскрытые ладони и очень тяжело вздохнул.

– Когда мы прибыли, развалины уже перестали дымиться. Запах стоял до небес, а из горла у меня рвались, царапая глотку, рыдания. Я спрыгнул с коня на свежий снег и, глотая удушливый пепел, витавший в воздухе, заорал в пустоту:

– Мама? Селин!

Ответили только жирные вороны, смотревшие на меня голодными черными глазами. Трупы остались лежать там, где их бросила Лаура: она свалила их в огромную кучу, как сломанных кукол, на площади. У меня сердце сковало льдом от ужаса, когда я разглядел знакомые лица. Люк и Масси, мои друзья детства. Моя милая Ильза – она лежала, будто сделанная из тряпья и палок. По снегу, точно розовые лепестки, были разбросаны тела маленьких детей.

– Господи Всемогущий, – тихо произнес Аарон, осеняя себя колесным знамением.

Взгляд Батиста был полон скорби. За спиной у кузнеца я сквозь слезы увидел часовню: почерневшие стены устояли, а вот крыша ввалилась. Я сразу же понял, что тут произошло: богобоязненный народ Лорсона спасся на священной земле и заперся по домам, куда холоднокровка без приглашения войти бы не сумела. И Призрак в Красном подожгла кровли, оставив людям простой выбор: бежать из пламени прямиком в ее раскрытые объятия или сгореть.

Я двинулся между рядов обугленных скамей по дому Самого Бога, осматривая мертвых. Разум отказывался представлять, какими были их последние минуты жизни. Тела превратились в пепел, и я узнал лишь немногих, а в самом сердце церкви у останков алтаря нашел скрюченный труп. Этот человек обгорел почти до неузнаваемости. Священник.

– Добрый отец Луи, – пробормотал Жан-Франсуа.

– Oui.

– А ведь ты молился о том, чтобы он сдох в мучениях, шевалье.

Габриэль поднял серые, как сталь, глаза.

– Oui.

– А твоя семья?

Габриэль выдохнул и еще долго не вдыхал. В этот момент он как будто усох, а широкие плечи ссутулились под гнетом лет и потерь.

– Я присмотрелся к останкам отца Луи на священной земле, которая его не спасла, а когда увидел, что к груди он, закрывая собой, прижимал еще одно тело, у меня оборвалось сердце. Труп обуглился, как головня, обтянутая черной кожей, но я догадался, что это девочка. Служка.

– Нет, – прошептал я. – Нет, нет…

Моя сестренка, моя маленькая чертовка. Моя Селин. Волосы превратились в черную солому и прах, а пальцы напоминали сгоревшие хворостинки. Я опустился на колени и закричал так громко, что сорвал голос. Коснулся ее щеки, и та хлопьями разлетелась по ветру. Тогда мне вспомнилось, что я так и не ответил на ее письма.

И уже никогда не отвечу.

Я шел как на эшафот. Люди, что приехали со мной, казались призраками. Помню, кто-то пытался заступить мне путь, а я отпихивал их в сторону и яростно ругался. Спотыкаясь, прошел через пожарище по пеплу и снегу, пока не увидел его, дом моего отчима.

Они лежали во дворе. Да и где еще им было лежать? Едва увидев, как загорелась церковь, в которой была моя сестренка, они уже не могли отсиживаться за запертой дверью. Рядом с отцом на земле валялся его старый армейский меч. Когда я был мальчишкой, отчим казался мне великаном, в тени которого я терялся. Он был не лучшим человеком и не лучшим родителем, но оставался моим близким, и видеть его на земле, сломанного и обескровленного, всего в нескольких шагах от кузницы, которой он посвятил жизнь…

Впрочем, это было ничто. Ничто, по сравнению с увиденным потом. Если вид тела сестренки опустошил меня, то при виде мама я будто треснул, как стекло. Она тянула руку к церкви, глаза ее застыли, а лицо выражало не страх, не боль и не страдания. Это был гнев. Гнев львицы, которой она была и которая стремилась вернуться к горящему детенышу.

В день, когда вернулась Амели, я познал ярость, холоднокровка. Я познал ненависть, но тогда она будто омыла меня и насытила, как святая вода. Точно огонь, ниспосланный небом. И скажу тебе по совести, холоднокровка, в тот день мальчик во мне умер. Будто сгорел с сестренкой в церкви. Меня разрушили. Убили.

Меня, последнего сына Лорсона.

Пока солдаты собирали тела и складывали их на костер, Серорук сидел со мной. Я следил, как пламя пожирает темные локоны на голове моей мама, руки моего отчима, как дым и искры устремляются ввысь, к небу мертвого дня, а Серорук похлопал меня по плечу – неловко, точно отец поневоле.

Изуродованное шрамами, его лицо было покрыто пеплом, пустую глазницу закрывала полоска кожи. Я поднял голову и посмотрел в темноту, на дым от погребальных костров и подумал, что это, может быть, кошмар, и если усердно молиться, то я проснусь.

– Мне жаль, Серорук, – сказал я. – Я столько позволил ей отнять у вас.

– На то была воля Божья, де Леон. Кто мы такие, чтобы знать замыслы Вседержителя?

Я понурил голову.

– Значит, и это – Его воля? Чтобы моя сестренка сгорела, будто хворост? А мою мать забили, точно скот? Как может это быть Его волей?

– Моя мама погибла, когда я был еще ребенком, – тихо произнес наставник. – Она была для меня всеми звездами моего неба. Помню, спрашивал себя: как могу я дальше жить, если я любил ее больше жизни? Но именно так и бывает, Львенок. Тяжелейшее бремя мы несем не на плечах, но в сердце. А те, кого забрали из нашей жизни, не умирают совсем. Они ждут нас в свете любви Божьей.

Он подался вперед, заглядывая мне в глаза.

– Вот оно, истинное бессмертие, а не та его темная подделка, о которой твердят враги. Вечность обретается в сердце тех, кто нас любит. Люби их, Габриэль, и помни, что они ждут тебя у престола Вседержителя. Просто твое время еще не пришло. – Он покачал головой. – Пока не пришло.

Я взглянул на своего старого наставника и понял, что в его словах звучит истина: есть время для горя, время петь песни и время поминать с любовью ушедшее. Но есть и время убивать. Есть время лить кровь, гневаться, закрывать глаза и быть тем, кого в тебе видит небо.

– Я буду любить их. – Я облизнул покрытые пеплом губы. – И отомщу.

Заскрипели по снегу и пеплу окованные серебром подошвы, и я, подняв взгляд, увидел Аарона с Батистом. Лица их были отмечены горем и ужасом, но вместе они стояли гордо. Братья, с которыми я рисковал жизнью. Которых я любил.

– Вернетесь с нами в Сан-Мишон? – спросил я.

Батист взглянул на Серорука.

– Нас примут?

Наш старый наставник со вздохом произнес:

– В Заветах все четко сказано, Са-Исмаэль. Слово Господне – закон, и вы согрешили.

– Я ощущал Его на том склоне, Серорук, – произнес Аарон. – Омытый Его священным светом. Бог был с нами, со мной и Батистом, когда мы обратили вспять тьму, жаждущую пожрать всех людей. Всех мужчин. Если твой Бог называет мою любовь греховной, то это не тот Бог, которого я познал.

– Куда же вы теперь? – спросил я.

– На юг, пожалуй, – пожал плечами Батист. – Ты мог бы отправиться с нами, Львенок.

– Нет. – Я улыбнулся, невзирая на боль в груди. – Мне еще предстоит убивать чудовищ.

– У тебя львиное сердце, mon ami. – Здоровяк схватил меня за руку и, притянув к себе, со слезами сгреб в медвежьи объятия. – Смотри только, чтобы эти чудовища не вырвали тебе его.

– Сердца не разбиваются, только саднят.

Я похлопал Батиста по спине, отстранился и посмотрел на Аарона. На этого напыщенного барчука, которого я так презирал, с которым бился и лил кровь и в котором не видел не то что семьи, но даже друга.

– Adieu, брат.

Аарон взял меня за руку и отвел в сторонку. Серорук молча проводил нас косым взглядом. Наконец мы остановились возле лошадей, где нас никто не мог слышать, и Аарон, отпустив меня, произнес:

– Молю Бога и Деву-Матерь, чтобы они хранили тебя, де Леон. Еще больше молюсь, чтобы ты сам себя поберег. И всего зорче приглядывай за серафимом Талоном.

– За Талоном? Почему?

– В ночь, когда в Сан-Мишон прибыла императрица, когда серафим… застал нас с Батистом… клянусь, я что-то такое ощутил у себя в голове, еще на празднике. Легкое, как перышко, прикосновение… Боюсь, Талон не случайно нас раскрыл. Он хотел от меня избавиться.

– Чего ради?

– Не знаю, но верить ему нельзя, Габриэль. Остерегайся.

Я кивнул, проглотив комок в горле.

Аарон обнял меня, и я тоже заключил его в объятия, опустошенный еще одной потерей.

– Что ж, доброго пути, брат, – пожелал он мне. – Но я не прощаюсь. Мы еще встретимся.

Я проводил взглядом Аарона с Батистом, когда те бок о бок уезжали прочь, во тьму и холод. Подумал, правда ли, что наши пути еще пересекутся. Спросил себя, может ли доброта происходить из греха, и что тогда вообще такое грех? И если Бог любит нас, то отчего так не позволяет нам самим обрести любовь? Как может Он допускать подобные страдания? Отчего счел мудрым сотворить мир, в котором обитают ужасы?

Я спрашивал себя, но ответов не слышал.

Слушать я пока был не готов.