XVII. Меч державы

– Настоятель Халид стоял перед собранием, под статуей Спасителя, на фоне фальшивого Грааля. Все слушали, опустив взгляды, как он своим грохочущим голосом читает проповедь, а я невольно оторвался от алтаря и посмотрел на наших почетных гостей. Оно и понятно: еще никогда Сан-Мишон таких не принимал.

Императрица Изабелла, первая своего имени, возлюбленная жена Александра III, защитника Церкви Господней, меча веры и императора Элидэна, сидела в переднем ряду, окруженная сотней солдат и фрейлинами-воительницами. В королевских желтых цветах и алмазной диадеме она выглядела великолепно; блестящими, как сапфиры, глазами следила за службой. То, что своим присутствием она оказывает честь мне, не укрылось ни от кого.

Сердце грохотало, ладони потели. Аббат же, когда закончил проповедь – а последние ноты хора угасли, как закатный свет, – обратил глаза к высоким сводам собора и небесам.

– Отец наш Всемогущий, Дева-Матерь и мученики, услышьте мою молитву. Средь нас стоит прошедший испытания крови, охоты и клинка верный слуга, коего мы сочли достойным серебряного сана. Примите его клятву и судите о нем верно.

Вставая, я ощущал на себе взгляды всех, кто пришел в собор, а сам украдкой глянул на хоры, на ту единственную, что была мне важна. Расстояние между нами показалось мне непреодолимым, но все же Астрид будто шла со мной рядом. Во рту пересохло, в животе порхали бабочки.

– На колени, инициат де Леон – велел мне Халид. – И произнеси священную клятву.

Я работал на износ, пытаясь заслужить место в Ордене, чуть не сломался на этом колесе. Утратил семью и друзей, прошел испытания – и все это выжгло во мне мальчишку, которым я когда-то был. Грех моего происхождения, за которое Бог накажет меня, и темная правда о том, кто я такой, – все это я принял как плату за право защищать то, что люблю. Тогда я еще не понимал, но каждое падение на пути, каждая ошибка, совершенная мною, вели к этому моменту. Я заглянул в глаза вечности, увидел глубину зла. Понял, какая самоотверженность потребуется, дабы вернуть его обратно в ад. И вот, когда хор снова запел, я осенил себя колесным знамением пред Спасителем, умершим за наши грехи, и опустился на колени.

– Пред ликом Господа Всемогущего, создателя земли и неба, прошлого и будущего, посвящаю свою жизнь ордену Святой Мишон.

Я есмь свет в ночи. Я есмь надежда отчаявшихся. Я есмь пламень, бушующий меж этим миром и концом всего сущего. У меня не будет семьи, только братья. Я не полюблю женщины, только нашу Матерь и Деву. Я не познаю покоя, только в раю, одесную Отца моего Небесного.

И пред ликом Господа и семерых Его мучеников клянусь: да узнает тьма имя мое и устрашится. Покуда горит она – я есмь пламень. Покуда истекает кровью – я есмь клинок. Покуда грешит она – я есмь угодник Божий.

И я ношу серебро.

– Пред ликом Господа Всемогущего, Девы-Матери, семерых мучеников и всех ангелов воинства небесного нарекаю тебя братом охоты. На колени ты опустился инициатом веры. – Халид отступил, кривя покрытое шрамами лицо в улыбке. – Встань же…

– Стойте.

В соборе установилась тишина, и все посмотрели на Изабеллу. Императрица поднялась с места и, осенив себя колесным знамением, подошла к алтарю и встала передо мной.

– Пролитая кровь взывает к долгу, – сказала она. – Проявленная доблесть взывает к награде. Мы без сомнения видим, что тебя ведет рука Божья, Габриэль де Леон. Вся империя в долгу перед тобой, и она отплатит тебе чем может.

Изабелла эффектно обнажила меч.

– Пред ликом Бога, Девы-Матери и мучеников нарекаем тебя защитником империи и хранителем Святой веры. Велим тебе быть справедливыми к нашим подданным и беспощадным к врагу и следовать всем законам земным. Ты наш меч. Наш щит. Наша надежда. Встань, Габриэль де Леон, угодник-среброносец Сан-Мишона и рыцарь Элидэна.

Собрание ликующе взревело, а сердце у меня в груди воспарило. Я оглядел лица товарищей, когда они встали: Тео и Финчер, де Северин и Филиппы. Халид улыбался, Талон неохотно кивнул. Даже брат Серорук, сурово поджимавший губы, будто чуточку скривил их в улыбке. Впрочем, сам он – я не сомневался – списал бы это на игру света. Императрица сияла, как давно утраченное солнце, а ее люди хлопали в ладоши. Тогда я снова украдкой посмотрел на хоры, мимо Хлои Саваж и сестры Эсме, поискал взглядом ту, которая была мне важней остальных. Единственно важную для меня.

Астрид Реннье.

Она мне улыбалась.

Я не мог заговорить с ней, но она, казалось, могла понять меня и без слов. И глядя на императрицу, я мысленно поклялся отплатить Астрид за все, что она для меня сделала.

Любой ценой.

Мы праздновали в трапезной, устроив пир, достойный императоров, хотя сама Изабелла не пришла. Инициаты, что еще недавно называли меня слабокровкой, ссали мне в сапоги и срали в кровать, теперь поднимали за меня кружки. Я же предпочел забыть обиды, понимая: уж лучше обзаводиться братьями, чем врагами. Я был шестнадцатилетним мальчишкой. Героем. Мечом, сука, державы. Нет славы слаще заслуженной. И все же на душе у меня лежал груз, который надо было снять. Остались еще невысказанные слова.

Я медленно поднялся с места, и в зале наступило молчание.

– За настоятельницу Шарлотту, – произнес я. – За привратника Логана. За Мишеля, Мику, Талли, Робера, Деми, Николетту и всех, кто отправился на перевал и не вернулся. За Аарона де Косте и Батиста Са-Исмаэля. – Я поднял кружку и оглядел присутствующих. – За павших смертью храбрых и потерянных братьев.

Зал накрыло тенью, но Серорук встал, провозгласил: «Santé!» – и остальные ему вторили. Мы выпили, потому что были живы и дышали, потому что даже в темнейшую из ночей может найтись повод для праздника. Цена была справедливой, улыбки широкими, и я чувствовал умиротворение. Однако где-то через час все притихли, и я, обернувшись, увидел за спиной четверых в ливреях императорского двора. Впереди всех стоял крепкий зюдхеймец с суровым, покрытым боевыми шрамами лицом.

– Ее императорское величество требует вас к себе, шевалье.

Когда ко мне обратились по титулу, я наконец понял, кем стал и чем это заслужил. Мы прошествовали в Большую библиотеку, у дверей которой стояли фрейлины-воительницы. Войдя же, я увидел ряды солдат, у ног которых были разбросаны по карте деревянные фигуры. Аббат Халид и серафим Талон уже ждали, мастер-кузнец Аргайл и мой старый наставник Серорук тоже. Однако мое внимание приковала к себе женщина в дальнем конце зала.

– Рада встрече, шевалье, – улыбнулась императрица Изабелла. – Поздравляем вас с повышением. Мы и наша империя целиком перед вами в долгу.

Я преклонил колено и опустил закружившуюся голову. Как бы отреагировали мама и Селин, увидев меня, посвященного в рыцари, перед императрицей? В груди защемило от мысли о них, но я знал, что они сейчас улыбаются, глядя на меня с небесных берегов, и Амели – вместе с ними. Знал, что они мною гордятся.

– Это честь для меня, ваше величество.

– Да, и эта честь заслужена. – Изабелла поиграла с серебряным кольцом на пальце. – Де Леон. Лев на старом северном наречии. Добрый аббат известил нас, что это имя вашей матушки.

Я опустил взгляд на перстень-печатку, который подарила мне мама, на львов по сторонам от скрещенных мечей.

– Если угодно вашему величеству, я не знал, что за чудовище было моим отцом. А моя мать… – Тут я вздохнул. – Так и не успела поведать мне о нем. Зато сказала, что в моих жилах течет львиная кровь и чтобы я никогда об этом не забывал.

– Похоже, она настоящая женщина.

– Была ею, ваше величество.

– Примите наши соболезнования, шевалье. Но, молим вас, поднимитесь. Мы бы послушали рассказ о битве при Близнецах из ваших уст. Как вышло, что вы раскрыли план Вечного Короля, тогда как прочие остались к нему слепы?

Я неуверенно глянул на Халида: тот молча кивнул, и тогда я рассказал обо всем, начиная с того, как обнаружил скрытое послание Лауры Восс. О Хлое и Астрид, разумеется, умолчал, зато поведал прочее: кровавые письмена, отчаянный марш-бросок из Сан-Мишона, Призрак в Красном и клятва Вечного Короля, что похоронным звоном прозвучала у меня в голове.

Слушала императрица молча, не перебивая, и я вновь поразился тому, какая она все-таки молодая. Изабелла была женщиной лишь слегка за двадцать, и тем не менее уже восседала на троне. Ее капитаны и адьютанты смотрели на меня ястребами; меня угнетало то, как пристально они вслушиваются в каждое мое слово. Я ощущал себя мелкой рыбешкой в большом и темном пруду. Под конец Изабелла обратилась к стоявшему подле нее зюдхеймцу:

– Как вышло, Нассар, что де Фронсак не знал об этом маневре? Нам интересно знать, чем занимается целыми днями наш генерал в Авинбурге? Как получилось, что капитан Бельмон и его разведчики не сумели вовремя определить, в каком направлении движется армия из десяти тысяч мертвецов?

– Боюсь, я этого не знаю, ваше величество, – признался Нассар.

– Нет? Похоже, что наши командиры много чего не знают, хотя им бы положено по долгу службы. И если бы не озарение, постигшее шестнадцатилетнего юношу, Нордлунд бы захватили. Сколько человек в нашей империи уже попало в рабство к этим чудовищам? А в нашей армии? А при дворе?

Я глянул в сторону настоятеля Халида, но тот взглядом велел мне прикусить язык. До меня постепенно доходило, что тут происходит. Внимательно присмотревшись к фигурам на полу, я заметил деревянных волков на берегах Зюдхейма, медведей в Оссвее, а внутри континента – россыпь роз. Внутри у меня все опустилось, когда я понял, что они обозначают.

– Остальные кланы перешли в наступление.

– Де Леон, жди, когда к тебе обратятся, – тогда и обращайся сам! – отрезал Талон.

– Все в порядке, добрый серафим, – успокоила его императрица. – Если бы не сметливость этого юного бледнокровки, Фабьен Восс уже маршировал бы к столице. – Она склонила голову в мою сторону. – Так точно, шевалье. Дивоки, Илоны, Честейны выступили на войну. Владыки крови этих жутких кланов опасаются остаться ни с чем, если Фабьен Восс заявит претензии на все и сразу. Поэтому враги наступают не единым фронтом, а с четырех сторон, а мы не знаем, кому можем доверять. – Под ее взглядом я словно прирос к полу. – Но мы не зря назвали вас мечом державы, Габриэль де Леон. Вскоре мы призовем вас на защиту империи.

На это я не ответил ничего, поскольку не знал расстановки сил при дворе, какие они ведут игры. Я взглянул на императрицу, и за фасадом ее прекрасного платья и накрашенных губ увидел стальной кулак в бархатной перчатке. Вставших у нее на пути Астрид и ее мать она смела, как сухостой, и я отчасти ненавидел ее за это. Однако на защиту Авинбурга выехал совсем не Александр III, император Элидэна и защитник святой Божьей Церкви.

– Merci за твои показания, Львенок, – сказал Халид. – Теперь оставь нас.

– Львенок? – спросила, вскинув бровь, Изабелла.

– Так мы его называем, ваше величество, – ответил Талон. – Прозвище пристало с первого же дня.

Изабелла окинула меня взглядом с головы до ног, и ее губы изогнулись в осторожной улыбке.

– Не такой уж он и маленький. – Она кивнула и снова обратилась ко мне: – Мы удовлетворены. Можете идти и примите наши искренние благодарности, шевалье. Да благословит и хранит вас Вседержитель.

– Ваше величество, если позволите… могу ли я молить вас об услуге?

– Вот дерзкий мерзавец! – взорвался Талон. – Попридержи язык, де Леон, перед…

Изабелла прервала его тираду, изящно вскинув ручку. Мое обращение не оскорбило ее, а напротив… позабавило.

– И вправду львенок. Казалось бы, мы и так оказали тебе достаточную услугу.

– Прошу не для себя, ваше величество.

– А, как благородно. Черта, достойная истинного рыцаря нашей империи. Говорите же, шевалье, и мы вознаградим вашу самоотверженность.

Я открыл было рот, но при взгляде на Халида, Талона и Серорука растерялся. Прося о подобном, я сильно рисковал, однако боялся не только за себя, но и за других. Императрица пристально следила за мной острым, как нож, взглядом.

– Оставьте нас, – приказала она, оглядев зал.

Братья неуверенно переглянулись, но в конце концов и угодники, и солдаты, и придворные со служанками – все покинули зал библиотеки, выйдя в студеную ночь. Стоило же им удалиться, как моего разума едва ощутимо коснулось нечто мягкое, словно хлопок. Быстрое, точно ртуть и едва уловимое.

Однако я успел его почувствовать.

– А ты не обычный человек, Габриэль де Леон, – сказала Изабелла. – Вот бы такую же смелость да кое-кому из генералов нашего возлюбленного мужа.

– Один друг сказал мне, что безрассудство – черта более восхитительная, нежели глупость, ваше величество, – ответил я, потупив взгляд. – Хотя я частенько не замечаю разницы.

– Твой друг мудр.

– За нее я и прошу, ваше величество.

– А, так это она. Вы скатываетесь в банальность, шевалье. Кто же эта девушка, за которую вы просите? Теперь, когда вы принесли обет, жены вам взять нельзя, это ясно.

– Астрид Реннье.

Улыбка Изабелла дрогнула. Лишь на мгновение, но я это заметил – как и проблеск чего-то мрачного во взгляде ее прекрасных голубых глаз.

Недовольство.

– Астрид еще не принесла клятв серебряному сестринству. Прошу ваше величество о милости окончить ее ссылку. Она отважно дралась при Близнецах, сделав то, на что другие не отважились бы. Происхождение Астрид – не ее вина. Ей здесь не место.

Императрица внимательно ко мне присмотрелась.

– Следовало догадаться. Такова ведь была и природа ее матери. Змея кусает всюду, где ни преклонит голову. И, как видно, в доме Бога тоже. – Поджав губы, Изабелла изучила свои ногти. – Ты влюбился в нее, да? Знай же, Львенок, что ты не первая муха, угодившая в этот горшочек с медом. У твоей дорогой Астрид при дворе было много фаворитов. Она играла на них, как на скрипках. Теперь вот она играет с тобой.

– Нижайше прошу прощения, ваше величество, – сглотнул я ком в горле, – но сестра-новиция понятия не имеет, что я прошу от ее имени.

Говорить такое мне было страшно, но боялся я не гнева императрицы. Исполни она мое желание, и Астрид я больше не увижу. Я вспомнил наши встречи в этой самой библиотеке и подумал, как, наверное, тут станет пусто без нее. И все же я не мог забыть, в каком долгу перед ней оказался и как она страдала, глядя на стены своего узилища. Без Астрид я словно лишусь части себя самого. Но сердца только саднят, говорила она мне, и за ее счастье я такую цену заплатил бы с радостью.

Благой спаситель, я и впрямь любил ее…

– Чем вы отплатите нам, шевалье, получив от нас подобный дар?

– Верностью. Преданностью до самой смерти.

– Мы твоя императрица, Габриэль де Леон. Это ты и так нам должен. – Изабелла помолчала, оглядывая деревянных волков, медведей и розы, рассредоточенные по всей империи у ее ног, и на воронов, что пока таились к востоку от Годсенда. – И все же мы не можем отрицать, что Сам Господь выделил тебя. Ты не случайно раскрыл обманный маневр Вечного Короля и выжил в бурю, кода пали столь многие. – Мы встретились взглядами; ее глаза сверкали, как алмазы в ее диадеме. – Мы думаем, что у Вседержителя, возможно, есть виды на тебя.

Тогда мне вспомнились слова малышки Хлои. Те, что она сказала в ночь, когда с неба упала звезда.

Изабелла склонила голову набок.

– Быть посему.

Мое сердце забилось так часто, что даже заболело. Наверное, откажи мне Изабелла, и оно саднило бы не так. Я низко поклонился, метя волосами по полу.

– Я в долгу перед вами, ваше величество. Ваше милосердие не знает границ.

– О, будьте уверены, шевалье, пределы у него имеются. – Императрица оглядела карту империи и твердым как железо голосом проговорила: – Наше милосердие и так у самых пределов. Посему не вздумайте прохлаждаться здесь, в Сан-Мишоне. Мы призовем вас, Габриэль де Леон. И скоро.

Изабелла протянула мне унизанную каменьями и серебром ручку, и я невольно вспомнил ту первую ночь, когда здесь, под этой самой крышей, впервые заговорил с Астрид. Когда она протянула мне ладонь, и я облобызал ее. Сегодня же я отпускал ее навеки.

Я легонько коснулся губами руки Изабеллы.

– Императрица.

– Теперь оставьте нас, – велела она.

И я повиновался, как верный солдатик.