IV. «Цена»

– Его называли Колыбелью Мучеников, Алым Городом, Островом Святых или Семи Грехов, но чаще просто Красной Заставой[26].

Вырос он, подобно большинству речных городов, из рыбацкой деревушки, а прославился как родина четвертого мученика, самого святого Клиланда. Не человек был, а помойка, по всем статьям: когда напьется – затевает драку в таверне, но при этом был не дурак устроить резню для армий. Когда ему во сне явилась Дева-Матерь, он собрал войско набожных фанатиков и отправился в Оссвей, неся западным язычникам Единую веру.

И разумеется, помер, был причислен к лику мучеников и всякое такое. Погиб в славной битве против объединенных оссийских кланов. Ну или подавился куриной косточкой во время попойки по случаю победы. Тут уж смотря что ты читал. Однако прежде он успел мечом загнать полстраны в новую веру и понастроить обителей в честь Девы-Матери, которые стоят по сей день. В награду за праведную бойню Вседержитель вручил Клиланду ключи от преисподней, и этот здоровяк по сей день стережет кошмарные врата. Если считаешь, что доверить охрану бездны тупоголовому мудаку, который не знает, с какого конца жрать курицу, это ужасная мысль, то я с тобой полностью согласен.

Его родины мы достигли к концу второй ночи, зайдя в переполненную гавань. Редуотч, может, и вырос из деревушки, но сейчас это был форт, одна из гордостей империи. Расположился он на широком острове посреди Вольты, а его стены были сложены из красной речной глины, отсюда и одно из прозвищ: Алый Город. Его дома лепились друг к другу, громоздясь слоями, а горожане жили друг над другом, как крысы в дьявольском лабиринте. На востоке высился зловещий замок, пронзавший небо башнями; на севере, точно мать, следила за родным городом мученика церковь его имени.

Чувствовал я себя как никогда паршиво: от жажды припекло так плотно, что весь мир кругом утопал в алом. Диор поблагодарила от моего имени капитана Карлайла, а тот, когда я прошаркал мимо, пряча лицо за патлами, окинул меня взглядом, в котором мешались жалость и страх. Кругом я слышал запах крови и буквально ощущал ее вкус.

Кровь.

И все же я не растерял мозгов, заметил, как Диор по пути к пристани коротко кивнула грязному малому с баржи. Последний раз, когда я видел этого парня, он лежал на коленях у своей женушки, умирая от заражения. С первого же взгляда было видно, что сломанная нога у него теперь прямей копья, да и запаха гниения я не уловил. Когда мы ковыляли мимо, он поклонился, положив руку на сердце. Его жена обливалась слезами, а дочь осенила себя колесным знамением, с благоговением глядя на Диор глазами цвета старого неба.

На руке у Диор я заметил красную от крови повязку.

– Ты же не…

– Сиськи, – сказала она, жестом указав себе на грудь. – Не морочь их.

– Дура долбаная.

– Я же осторожно, – прошептала она. – Поговорила с этими людьми ночью. Никто и не видел.

Я покачал головой.

– Сейчас я тебе кое-что скажу, девочка, а ты запомни эти слова, потому что по ним и надо жить: лучше быть сволочью, чем дураком.

– Ты мне, сука, не папа, понял? Не надо мне от тебя жизненных правил. А теперь говори, где этот твой сраный Ночной рынок. Пойдем туда и раздобудем все что нужно, ведь если ты рухнешь, то тут я твою хмурую жопу и брошу, на поживу крысам.

– Вон там. – Кое-как показал я направление. – В том переулке.

С тех пор как я последний раз бывал в Редуотче, минул десяток лет. Как и всюду в империи, за это время здесь стало только хуже. Начать с того, что народу сильно прибавилось, и даже после наступления темноты на улицах было не продохнуть: попрошайки с открытыми язвами; беженцы, несущие на ошеломленных лицах печать битв; уличные проповедники и сладкие девочки, князья рыбаков и речные убийцы, а еще, куда ни глянь, дородные сволочи в ярко-желтых накидках императорской армии. Мы шли через толчею, и всюду я слышал этот запах и биение в жилах под каждой из кожаных оболочек.

– Господи, помоги…

– Куда? – спросила Диор.

– Узкий проход. – Я поморщился. – М-мимо торгашей.

Мы миновали толпу воров, продающих амулеты для защиты от нежити: кулоны из грубого серебра, косы девственниц, ожерелья «из зубов закатных плясунов», вырванных у дохлых собак… Всякая дребедень от мошенников для отчаявшихся дураков. Но за обманом, в сырых тенях вдали от суеты Редуотча тот, кто умел смотреть, заметил бы ее, крошечную лужицу тусклой, но все же истинной магии.

Ночной Рынок.

Одна улица. Несколько лавок без вывесок и витрин. Женщины с острыми пронзительными взглядами и неприглядные мужчины с татуированными смуглыми лицами, на которых при помощи чернил и ножей были выведены обрывки заклинаний. Дух стали в воздухе. Пепел и грезы о бледных богах, умерших задолго до того, как мы узнали о Едином. У меня болели все кости, глаза покраснели, как речная глина, но мы дотащились до узкой черной двери, в которую я постучал шесть раз. Вывеска над порогом гласила «Цена».

– Сури!

– У меня от этого места мурашки по коже, – прошептала Диор.

– Сури.

– Его зовут Мышь[27]?

– Её. Старайся не п-поднимать глаз и плотней закрой рот. Тут в-все очень серьезно. – Я снова постучал в дверь. – Сур…

Черную занавеску на окне у двери отдернули, и сквозь грязное стекло на меня уставилась пара бледных – и как будто слепых – глаз. Тогда я прижал к окну, размазывая по нему пот, ладонь со звездой. У меня даже десны болели.

Занавеска снова упала. Мне казалось, что прошла вся моя жизнь, прежде чем на двери открыли все шесть замков и убрали все шесть цепочек. Медленно и со скрипом она отворилась, и на пороге я увидел древнюю сморщенную женщину, согбенную спину которой укутывала обвешанная серебряными амулетами дымчато-серая шаль. Зрачки старухи от возраста совсем побелели, но все же она сощурилась при виде меня.

– Лион Нуар[28], – промурлыкала она, показав в улыбке пустые десна.

– М-мадам. – Я поморщился – Если вам угодно, я б-бы хотел закупиться.

Женщина перевела взгляд на Диор и осмотрела ее с ног до головы. Потом наконец мадам Сури прошаркала внутрь.

– Входите свободно и по доброй воле.

Мы переступили порог, и Диор тихонько выругалась. В доме царил хаос: как будто барахолка решила по пьяни выпустить пар, перепихнувшись с лечебницей для душевнобольных. Каждый квадратный фут помещения занимали полки, а каждый их квадратный дюйм – книги и склянки, травы и весы, крошечные создания в банках с мутным раствором, песочные часы в костяных руках. Лавку освещала мягким светом сотня химических шариков, а воняло тут кошачьей мочой и безумием.

– Мы слышали, что ты погиб, Лион, – шаркая впереди, сказала мне Сури.

– Кое-кто эт-того хотел.

Старуха с улыбкой обернулась.

– Что ж, смотрю, Бог таких любит.

Мы пошли дальше за ней; Диор старалась не отставать от меня и при этом разглядывала каждый уголок и закуток, и наконец старуха оперлась о длинную стойку. Посреди всех этих пыльных склянок с диковинками и книг в кожаных переплетах стояло кресло-качалка. В нем сидел скелет в старомодных шелках и напудренном парике.

– Ты глянь, кто пришел, Мину[29], – проворковала Сури. – Наш Черный Лев, воскрес из мертвых.

Я поклонился костям.

– Рад снова вас видеть, мадам. Вы не состарились ни на ночь.

– А вот ты, – укоризненно заметила Сури, – видал свои лучшие денечки.

– Надеюсь, что ты это п-поправишь.

– Надеешься? Не молишь?

– Мольбы – больше не мое.

– Мы так и слышали. – Слепые глаза стрельнули в сторону Диор. – Что нынче поделываешь?

– При всем уважении, мадам, вас это не касается.

– Справедливо. – Раскурив костяную трубку, Сури выдула мне в лицо струйку жиденького желтого дыма. – Чего изволишь? Хорошенькие монахини с дурным вкусом к мужчинам, боюсь, закончились.

– Крови мне, – произнес я так, будто эти слова растеклись у меня на языке шоколадом.

– Снаружи этого за глаза, бесплатно. Если, конечно, тебе охота бегать от солдатни и рисковать визитом к инквизиторским щекотунчикам.

Диор оторвала взгляд от окружавших нас диковинок.

– В городе инквизиция?

– Заявились шесть ночей назад. – Старуха склонила голову набок. – Это тебя тревожит, девочка?

– Я не девочка.

Сури со смехом обернулась к скелету.

– Слыхала, Мину? Она, оказывается, не девочка.

– Мы пришли, – прошипел я, – покупать. И мне нужна очень темная кровь.

– Хм-м-м. – Мадам Сури оторвалась от стойки и двинулась вдоль полок. Сняла с одной пыльную книгу в вытертом переплете, озаглавленную «Полная и несокращенная история флористики Элидэна», и открыла ее. Внутри был вырезанный в страницах тайник, набитый дюжиной фиалов с высушенной кровью.

– Боюсь, это все из грязнокровок, – предупредила Сури. – Торговля замедлилась в эти ночи. Дивоки из конфетки, которой был запад страны, сделали дерьмище, а на востоке учинили большое безобразие Воссы.

– Сгодится, – прошептал я, утирая пот с лица. – Дальше, мне нужен будет химический цех. Ступка и пестик. Корень остролиста и немного красносола, а еще…

Старуха вскинула руку и кивнула.

– Кровь за кровь?

– Кровь за кровь, – ответил я, закатывая рукав.

Сури порылась под стойкой и достала несколько фиалов да стеклянную трубку, на кончике которой поблескивало посеребренное острие. Затем она посмотрела своими слепыми глазами на Диор.

– Ты должна мне, ma chérie.

Диор нахмурилась.

– Что?

– В этом и вопрос, правда ведь, мадмуазель Янедевочка? Что. – Старуха подалась к ней, выдыхая дым через сморщенные губы. – Я бывала во дворце желтого короля. Вкушала сладости из рук бледнорожденных князей и танцевала голой под звездами с невестами Безвозврата. Но еще ни разу не чуяла ничего подобного тебе. Так что же ты такое?

– То, что не п-продается, – прорычал я.

Сури склонила голову набок, глядя в пустоту у меня за левым плечом.

– Такова цена, Лион Нуар. То, что в тебе, мне без нужды. У меня и так полно бледной крови.

Я стиснул зубы.

– Я другой не предлагаю, мадам.

Сури шмыгнула носом и убрала цех, фиалы и травы обратно под стойку.

– А жаль.

– Погоди. – Диор глянула меня, потом снова на Сури. – Ему никак без этого.

Старуха приподняла фиал с кончиком-иглой, зажав его двумя испачканными в чернилах пальцами.

– Всем что-то да нужно, мадемуазель Янедевочка. И за все нужно платить.

Диор задрала рукав кожаного пальто.

– Тогда я…

– Нет, – прорычал я. – Не так. Н-не для меня.

– Как угодно. – Сури улыбнулась, точно кот, который спер сметану, продал корову, а пастушку трахнул. – Это будет ждать тебя тут, пока не передумаешь. Я даже все заверну, шевалье.

Диор хватило мозгов не устраивать спектакля перед старухой, и, коротко поклонившись, мы похромали прочь из «Цены». Однако стоило нам снова оказаться на грязной улочке, как девица схватила меня за руку и зашипела:

– С ума сошел? Тебе нужна эта кровь!

– Н-не так уж и сильно.

– Насколько еще должно хуже стать? Ты едва на ногах стоишь!

– Послушай меня, девочка. – Я сам схватил ее за руку и свирепо посмотрел в глаза. – Я знаю Сури достаточно, чтобы покупать у нее то, что мне нужно, но я ей не доверяю. Забудь про дыбу и огонь, забудь про суеверных крестьян. Под миром, который видит кругом большинство людей, есть другой, тот, в котором живет настоящая темная магия. И холоднокровки в нем даже не полбеды. Есть еще закатные плясуны, феи, падшие. Не думай о Вечном Короле, пророчестве Хлои и об остальном, а подумай, что станет, если вот этот мир выяснит, на что ты способна. – Я, морщась, покачал головой. – Только резани ножом – и будет тебе исцеление от всякой хвори, от любой раны? Боже, да они ради обладания тобой на такое пойдут…

– Но тебе же надо!

Я заскрежетал зубами и закашлялся.

– Что-нибудь п-придумаю.

Час был поздний, и я слеп от боли, пока мы тащились назад на запруженные улочки. В порту отыскали ночлежку – убогое заведение под названием «Поцелуй Мэнди», стены которого были покрыты коркой из засохших стеблей холланфеля и побегов тенеспина. Заплатив трактирщику две цены, я предупредил его, что нас не должны беспокоить. Он, понимающе взглянув на моего «мальчика», подмигнул, и мы поплелись наверх. В комнате я запер дверь и повалился на кровать, свернувшись на ней в очень маленький страдальческий комочек.

Диор задернула занавески и пробормотала:

– Воняет, будто кто-то сдох.

– Возможно, т-так и есть.

– Ну и что делать будешь?

– П-повторить представление?

– Твою мать, герой, ты же…

– Я думаю! – огрызнулся я.

– Так думай живее! Потому что вид у тебя как у человека, который уже наполовину сдох и на достигнутом не остановится!

Я бросил ей кошель и прорычал сквозь стиснутые клыки:

– Хочешь быть полезной, не ссы мне в уши, сходи и принеси выпить.

– Может, нассать тебе в кружку, и ты сэкономишь деньги? А, козел ты угрюмый?

– Великий Спаситель, девочка…

Мой вялый стон потонул в грохоте, с которым захлопнулась дверь. Умирая от жажды, в агонии, я еще плотнее съежился на кровати и постарался думать, хотя череп гудел от боли, а по коже словно бегали ледяные блохи. В таком состоянии я не собирался угрожать Сури насилием, да и она была совсем не кисейная барышня: идешь к ней ссориться, прихвати нечто покруче сломанного меча. Я мог бы предложить плату крупнее, но эта сука успела положить свой слепой глаз на Диор. Или предложить услугу, вот только не горел желанием лезть в долг к таким, как она. К тому же у меня имелось дельце на востоке. Дельце мрачное и во всех смыслах кровавое. Дельце, которое завело меня так далеко от дома и очага и которое я даже не начал…

Очень некстати в стекло заскреблись: по холодному стеклу скользнули острые ногти. Сведенный желудок обожгло, и я, поднимая голову, уже ждал, что увижу черные глаза, которые будут смотреть на меня с укоризной. Но это лишь завывал ветер, и порывы его возили по стеклу сухой лозой холланфеля.

Я закрыл глаза, проклиная все на свете, зверя, которым я был и которым скоро должен был стать. Дверь открылась, и в лицо ударило что-то холодное и тяжелое. Ахнув, я открыл глаза и уставился на предмет, которым меня саданули: бутылка растворителя для краски, который мог сойти за водку. Диор стояла на пороге, злобно глядя на меня.

– Что-нибудь еще, ваше величество? Нет? Ну и славно.

Она уже хотела было снова закрыть дверь, но тут я прокряхтел:

– Ты куда?

– Здесь воняет, – бросила она. – Зато внизу есть миленькая служанка с мешочком сигарилл. Из нее компания будет куда лучше твоей. Так что когда закончишь думать и вспомнишь о манерах, приходи. А пока…

Она еще громче хлопнула дверью, отчего я вздрогнул, а потом, как попрошайка, откупорил бутылку и одним махом вылакал содержимое. Это было совсем не то, в чем я нуждался и чего жаждал, но я смог заглушить чувства, погрузиться в мягкие черные объятия, сбежать от боли. Во мне вздымался страх, мысль, которая пересиливала прочие – о том, что я сделаю, сломавшись. Меня окружал холодный камень, влажный и липкий; сгущалась темнота, как цвет губ моей дамы, когда я последний раз ее целовал.

За окном царил непроглядный мрак, но в голове у меня, когда я смежил веки, эхом зазвучал ее голос: «Помни, ради чего ты нас покинул».

Помни, ради чего ты нас покинул.