X. Тусклый и еще тусклее

– Доблесть? – предложила Диор.

– Нет, – отказался я.

– Ладно, тогда как насчет… Отваги?

– Это то же, что и Доблесть.

– Рыцарство?

– Только худшие из дрочил называют лошадь Рыцарством, Диор.

Девчонка закатила глаза.

– Сказал тот, кто назвал свой меч Львиным Когтем.

– Мне тогда пятнадцать было, так чего ты, сука, хотела? – насупился я. – И я уже просил тебя не говорить с Пьющей Пепел о моем детстве. Она большую его часть даже не видела.

– Не хочешь, чтобы Пью говорила о тебе, так и не давай ее мне больше.

– Ну, кто-то же должен будить тебя, когда ты засыпаешь на часах.

– Это случилось-то один раз за две недели, так что не морочь мне сиськи по этому поводу, merci.

Мы удалились от замерзшего берега Вольты, свернув на север к длинной и унылой дороге. За две недели, что мы шли по Оссвею, нам попадались только редкие признаки жизни. Кругом было тихо, только орали свои песни оголодавшие вороны; все застыло, с неба сыпал, кружась вихрями, снег. Мы проезжали мимо скелетов в клетках; покинутых и занятых разжиревшими на трупах крысами деревень; опустевших развалин некогда могучих замков; старых фермерских угодий, которые нынче превратились в братские могилы: тут и там на полях виднелись тела замерзших. Эти земли оставила даже нежить; за нами увязалось всего несколько бродячих порченых, лучшие из которых упокоились у меня в стеклянных флаконах. Бога мы так нигде и не встретили.

И это была империя, за спасение которой я так упорно бился – непреклонно ширящееся море льда и тьмы, где свет человечества все гас и гас. Однако впереди уже маячил Нордлунд, и я знал, что в этом темном море теплятся еще несколько огонечков.

Я стал одалживать Диор Пьющую Пепел, когда девчонка несла караул. Да, работать клинком она не умела, но тот хотя бы не давал ей уснуть посреди вахты, пока я сам наслаждался недолгим отдыхом. Каждую ночь урвать мне удавалось немного, но, сука, и за то я был благодарен. Диор изводила меня днем, не хватало еще сна лишиться.

– А как насчет Геройства? – спросила она.

– Нет.

– Великое Сердце?

– Ужас.

– Если тебе не нравятся мои варианты, предлагай свои, – проворчала девчонка. – Нельзя и дальше называть ее Шлюхой.

– Ты слишком громкая. Знаешь, я предлагаю тебе понизить голос.

– Что, вот так? – на две октавы ниже спросила Диор.

– Она лошадь. Ей насрать, как мы ее зовем.

– Она отважна, сильна и преданна. – Диор нежно почесала лошадь за ушами. – Она заслуживает клички, которая сразу говорила бы о том, какая она.

– Если имена нужны для этого, то почему тебя не зовут Доставшая Габриэля?

– Жопа ты! – Диор закатила глаза.

– Вот, и это сгодилось бы.

Я украдкой улыбнулся, и мы продолжили путь. Но постепенно улыбка моя угасла: деревья поредели, и сквозь снежные вихорки я разглядел то, что ожидал увидеть. Встреча, конечно же, была неизбежна, просто хотелось продвинуться дальше, пока именно этот букет членов не ткнулся нам в морды.

– Дерьмо, – тихо выругался я. – Родэрр.

Дорога впереди обрывалась, переходя в крутой спуск к широкой реке. Мост сорвали, и на берегу теперь торчала пара швартовных столбов, один из которых украсили кровавым отпечатком чьей-то ладони. Шириной в каких-то восемьдесят ярдов, Родэрр все же был препятствием.

– Переправиться будет несложно, – сказала Диор. – Она же замерзла и застыла.

– Не застыла, – ответил я. – И это только полбеды.

– А есть вторая половина?

Мороз пробирал до костей, и я, дрожа, посмотрел на падающий снег.

– Зимосерд нагнал нас. Теперь каждая река к северу от Юмдира замерзает. – Я посмотрел на девчонку и покачал головой. – Так мы до Сан-Мишона не доберемся, Диор.

– Но раз уж реки замерзли… нам через них перебираться проще, а не сложнее.

– Проще для нас, – кивнул я, – и для тварей, идущих за нами. Вот-вот наступят самые холодные ночи года. Велленский Зверь перейдет Вольту и трахнет нас в зад, собрав по пути все возможные силы. Дантон перемещается быстрее, он знает, куда мы идем, и нагонит нас еще прежде, чем мы достигнем Сан-Мишона.

– А есть место, где можно укрыться?

Я со вздохом вытащил из кармана брюк старую карту. Пергамент истерся, помялся, промок, но на нем все еще были видны границы империи. Я ткнул пальцем в черную звездочку на берегу реки Мер.

– Шато-Авелин, – пробормотала Диор. – Что там?

– Возможно – очень надеюсь, – там горит огонь, которого хватит, чтобы спалить Дантона дотла.

– Дорога ведет через северную глушь. Сирша советовала туда не соваться. Мол, Скверна там страшнее и…

– Мы нищие, Диор, выбирать не приходится. Однако Зверь после боя, который он дал нам в Сан-Гийоме, думает, что мы разбиты и бежим, спасая свои шкуры. Пока именно этим мы и занимались, но я прибыл на север убить эту сволочь и всю его окаянную семейку. И я уже сыт по горло бегством. Ты доверяешь мне?

Девчонка посмотрела на меня и кивнула.

– Доверяю, mon ami.

Я взглянул на полосу серого льда.

– Тогда ладно. Вот наш путь.

– Который может треснуть прямо у нас под ногами.

– Это верно. Поэтому я иду первый.

Диор выгнула бровь и перевела взгляд на замерзшую реку, потом снова посмотрела на меня.

– Не дури, Габриэль.

– Я умею находить безопасный путь. Я же вырос в Нордлунде. Знаю лед.

– Первой пойду я. Я быстрее и умнее, просто скромная, и поэтому не желаю торчать на этом берегу, держа под уздцы лошадь, пока ты в одиночку уматываешь.

– Ты хоть раз это делала?

Она пожала плечами.

– Река Лашаам зимой замерзает. Как-то на льду даже ярмарку устроили.

– Мягкие городские девчонки, – цокнул я языком.

Она фыркнула и смахнула снег с кафтана.

– Ну так говори, что делать, деревня.

– Ступай медленно, – улыбнулся я. – Ноги расставь широко. Если лед треснет и ты ухнешь в воду, от холода у тебя сразу перехватит дыхание. В этом случае не теряй головы, выныривай. Оглядись и возвращайся те же путем, каким пришла. Зубочистка та еще при тебе?

Диор покачала головой.

– Суки в Редуотче изъяли.

– На вот. – Я отстегнул от пояса кинжал. – Провалишься в воду – вонзи в лед, вытягивай себя. Только не забывай о течении.

Она взвесила кинжал на ладони, пригляделась к семиконечной звезде на эфесе, к ангелу Элоизе, простершей крылья над рукоятью.

– Красивый, – пробормотала Диор.

Я кивнул.

– Выкован лучшим кузнецом, какой только трудился в Сан-Мишоне. Я этим кинжалом владел семнадцать лет. Прошел с ним битву при Близнецах, Бах-Шиде, Трюрбале, Тууве… В империи не так уж много достойных носить сребросталь.

– На той стороне верну, обещаю.

– Оставь себе. Он твой.

Диор поглядела на кинжал, огладила кончиками пальцев кафтан, который я ей подарил. Опустила волосы на глаза и плотно сжала губы.

– Ты ведь не подобрела ко мне, а, Лашанс?

Она фыркнула и снова надела свою броню.

– Я, мать твою, тверда и холодна, как камень.

– Смотри не утони, камень. Не хватало еще нырять за тобой.

Тут она улыбнулась, потому что знала: я нырну.

Диор скользнула по замерзшему берегу к воде и ступила на лед. Двигалась она, опустившись на четвереньки, проворно и бесстрашно, смахивая снег ладонями с замерзшей глади. Лед имел бледно-серый оттенок и темнел в тех местах, где был тоньше; я вообразил, как под его коркой несет свои быстрые и смертоносные воды Родэрр.

Путь Диор по льду был извилист. Удары сердца у меня отдавались в горле, но вот наконец она достигла противоположного берега и победно помахала мне оттуда.

– Давай, дедуля!

– Мне, сука, тридцать два!

Диор отломала от ближайшего дерева ветку и, вскинув ее над головой, крикнула:

– А вот трость для тебя!

– Сучка мелкая. – Я почесал Шлюхе морду. – Ну ладно, девочка. Закат угодников не ждет.

Взяв лошадь под уздцы, я медленно спустился с ней ко льду. Кобыла сперва недоуменно уставилась на застывшую воду, но все же послушно последовала за мной, когда я медленно ступил на серую зеркально гладкую поверхность. Сперва это было просто, но чем дальше мы заходили, тем тоньше становился лед, меняя цвет от снежно-серого в сторону насыщенного металлического. Он уже тихонько стонал, из-под ног с хрустом, от которого звенело в ушах, разбегались крохотные трещинки. Однако Диор проложила нам надежный путь. И если бы не упорство, с каким Господь норовил при каждой возможности присунуть мне в ухо, мы озолотились бы.

Первой их учуяла Шлюха: она зафыркала, прядая ушами. Потом и до меня ветер донес слабые звуки, и я склонил голову набок, прислушиваясь. Двигались они легко, как перышко, и резво, как нож во тьме. За спиной у меня шуршали шаги.

– Габриэль! – закричала Диор.

Я обернулся и, прищурившись, разглядел их: оборванный мальчишка, старик, женщина – молодая и толстая. Трое порченых шатко спускались ко мне по берегу; их руки и рты чернели от грязи и запекшейся крови.

В иной раз убить их всех составило бы для меня трудов не больше, чем проделать ежедневные упражнения с мечом. На нас ведь уже напало по пути несколько подгнивших холоднокровок, вот только ни одна из этих паскуд не застигала нас, сука, посреди замерзшей реки.

Я вынул из ножен Пьющую Пепел, и меч сверкнул в моей руке, а мальчишка тем временем ступил на лед.

«Б-б-беги, Габриэль».

– Их всего трое, – прорычал я. – С какого хрена мне от них бежать?

«С-с такого, что побежит она».

Я поздно сообразил, что к чему: слишком привык ездить верхом на Справедливом, понимаешь ли. Вот только Шлюха была отнюдь не смелой сосья, выпестованной в утробе Сан-Мишона, где скакунов приучают не бояться нежити. После бойни в Сан-Гийоме она и вовсе стала ненавидеть вампиров и бояться их пуще любого другого зверя. И вот, когда ветер донес до нее отчетливый запашок порченых, она запыхтела и встала на дыбы. Прокладывала нам путь Диор, прокладывала, а Шлюха взяла и прогромыхала по льду.

Похрустывание сменилось треском, треск – грохотом. По стеклу застывшей речки расползались жирные белые трещины там, где о него ударяли копыта тысячи фунтов испуганной конины. Порченые неслись ко мне: старикашка скользил и скребся, мальчишка бежал по-волчьи, на четвереньках, впиваясь в снег когтями. Лед подо мной тронулся, качнулся палубой попавшего в шторм корабля. Диор кричала, предостерегая, а в голове зазвенел голос Пьющей Пепел: «Беги же, дурень ты окаянный!»

И я развернулся, побежал, перемахивая через трещины. Лед впереди разошелся, проломленный задними копытами Шлюхи, которая с визгом провалилась в воду. Из-под каблука у меня вылетел осколок, и я запнулся, прыгнул на вздыбившуюся плиту. А потом весь мир ушел у меня из-под ног.

Плита погрузилась под воду, но я прыгнул… только не долетел до безопасного места. Лед там, где его коснулись мои ноги, пошел безумными спиральными узорами из трещин, всколыхнулся, и я провалился. Пьющая Пепел с ревом вылетела у меня из руки, скользнула прочь. Я же, успев напоследок коротко и по-черному ругнуться, нырнул в замерзшую Родэрр.

Меня словно в грудь ударили: дух, как я и предостерегал Диор, перехватило. Погружаясь, я треснулся башкой о край льдины и ощутил вкус крови во рту; холод пронзил меня до самых костей. Я лишь спустя несколько секунд опомнился и собрался, огляделся во мраке и заработал ногами, выталкивая себя наверх, к свету. Но снова ударился о лед и тут же испуганно сообразил, что течением меня отнесло прочь от полыньи.

Я со всей силы ударил кулаком, и лед треснул, но воздуха в легких не оставалось, и когда я нанес второй удар, перед глазами уже вспыхивали черные точки.

Бам.

Треск.

Тщетно.

Я боролся с течением, что несло меня прочь, прижимая ко льду. Поверхность была гладкой, как стекло, не за что уцепиться. Я потянулся за кинжалом и выругался, вспомнив, что сам же отдал его Диор. Сквозь корку льда разглядел смутный силуэт – блеклую тень – и расслышал слабенький голос, заглушаемый стуком испуганно колотящегося сердца. Я где только не побывал, каких только ужасов не навидался, и после всего этого умереть вот так – задохнувшись под каким-то футом льда… Как глупо. Дурак я был, что не выкурил причастия, тогда бы достало сил пробить корку, а так даже кулаков бледнокровки не хватало проделать в ней дырку и выбраться из этой могилы.

Я бил по льду снова и снова, чувствуя, как отдаются удары в серой замерзшей глади. Перед глазами вовсю распускались бутоны черных цветков, прекрасные и лишающие воли. В груди давило и жгло.

Я скользил в нежных объятиях течения. Свет мерк, а пламя гасло. Я утратил надежду, и преисподняя уже манила меня в свое вечное лоно… зато там, наверное, меня хотя бы ждало тепло. Но тут раздался треск, и сквозь черную поволоку я увидел, как раскололся надо мною лед – будто от рухнувшей на него кометы. И хотя в легких не оставалось воздуха, я все же попытался заорать, когда четыре с половиной фута бритвенно-острой метеоритной стали вошли мне в брюхо.

Я резко остановился и, пригвожденный к месту, распахнул в агонии рот. Посреди непроглядной тьмы, окутавшей мой разум, раздался серебристый окрик Пьющей Пепел: «БОРИСЬ!»

Я прищурился и разглядел во мраке, что от клинка по серому фону расходится паутина трещин. Я подумал об Астрид, о Пейшенс и в ярости, разрывая перчатки и сбивая кулаки, врезал по льду раз, другой, третий. При этом я твердил себе:

– Я тут не сдохну.

– Я.

Удар.

– Тут.

Хруст.

– Не сдохну.

Сбитый до кости кулак наконец пробил лед, и кто-то по ту сторону схватил меня за руку. Боль снова полыхнула в животе, когда из меня выдернули меч. Я вцепился в ледяную крышку своего гроба, чувствуя, как горят легкие; лед крошился, пропуская вниз тусклый свет. И вот наконец, отталкиваясь ногами, я оказался наверху, вдыхая благословенный воздух.

– Габриэль! – проорала Диор. – Держись за меня!

Я же мог только отплевываться и кашлять, пронзенный и истекающий кровью, пока девчонка вытаскивала меня, вцепившись в предплечье. Диор лежала на животе, а рядом изо льда торчала скалолазным крюком Пьющая Пепел. Наконец меня вытащили из ледяной черноты и поволокли по слепящему снегу.

– Держись! – умоляла Диор. – Держись, Габи!

Она поволокла меня к берегу, а я, хватаясь за пробитый живот, оставлял за собой на сером длинную багряную полосу. Наконец мы остановились в каких-то футах от замерзшей земли, и я свернулся в комочек, хватаясь за живот и роняя кровавую слюну, терзаемый холодом и звенящей болью в голове.

– Ты меня слышишь? – Диор ошалело сжала мою руку. – Габриэль?

– Ш… шило… м-м…

Она принялась рыться у меня в карманах, а я, моргая, смотрел на свет мертвого дня. Во рту стоял привкус крови, в живот словно набили битого стекла, а сердце колотилось о ребра.

– На вот. Держи, вдыхай…

Она вложила мне в рот мундштук трубки, и сладкий, красный милосердный дым санктуса наполнил мои легкие. Я окунулся в его вкус, закашлялся и сплюнул на снег кровь, забрал у Диор трубку и сделал еще затяжку. Ощутил наконец силу; боль в животе стала слабее, и я уже мог свободно дышать. Зажал рукой пробитое брюхо, из которого сквозь пальцы сочилась кровь.

– Ты… – Я вперил в Диор взгляд сощуренных глаз, с силой размыкая слипшиеся от крови зубы. – Т-ты…

– Все хорошо, – сказала она. – Я вытащила тебя, Габи. Ты спасен.

– Ты ж… сука… проткнула меня.

– Погоди… ты что это, брюзжать вздумал?

– Брюзжать? – Я закашлялся и сплюнул красную слюну. – Ты меня проткнула!

– Я же не нарочно!

– Случайно, что ли, заколола?

– Нет. – Она нахмурилась и пожала плечами. – Это все Пьющая Пепел придумала.

Я зло воззрился на меч, торчавший из снега у девчонки под боком.

– Да неужели…

– Я схватила-то ее, чтобы лед пробить, – сказала Диор. – Но тебя уносило течением, и надо было тебя задержать, чтобы ты мог пробиться наружу. Вот она и велела мне… ну, ты понял…

Диор сложила указательный и большой палец левой руки колечком и потыкала в него указательным пальцем правой. Посеребренная дама на эфесе меча, как обычно, смотрела на меня с улыбкой.

– Вот сука, – прошипел я.

Диор сочувственно поморщилась.

– Больно тебе?

– Ты же ЗАРЕЗАЛА меня!

– Твою мать, ну что ты как маленький! Завтра на тебе и следа не останется. И вообще, знаешь, де Леон, с девчонкой, которая спасла тебе жизнь, можно бы и помягче.

Я постепенно приходил в себя, страх утонуть бледнел и отступал отливом. Я хоть и был сварливый хрен, но все же понимал: девица спасла мою жалкую жизнь, и лучше бы я перестал вести себя как конченая залупа.

– Merci, – проворчал я.

Диор надула губы и, встав, протянула мне руку.

– Поднимайся, дедуля.

Она рывком поставила меня на ноги, и я ахнул от боли. Потом, зажимая рукой живот и моргая при тусклом свете, огляделся.

– Где порченые?

Девица мотнула головой в сторону полыньи.

– Ушли в воду. Все трое. Даже пикнуть не успели. – Она в ужасе покачала головой. – Они все как будто… растаяли.

– А как же…

Захрустел под копытами наст, и я, убрав с лица волосы, увидел, как к нам по замерзшему берегу неспешно поднимается Шлюха – слегка промокшая, немного потрясенная, но в целом нисколько не потрепанная.

– Видит Бог, – вздохнул я, – ты самая везучая сучка из всех, что я встречал.

Тут мы с Диор переглянулись: нам обоим одновременно пришла в голову одна и та же мысль.

– Вот же оно! – вскричала девчонка.

– Вот же оно… – Я кивнул и, хромая, подошел к кобыле, почесал окровавленной рукой у нее за ухом, а Диор обняла ее за шею.

– Фортуна.