XVI. Владыка падали

– Когда мы с Аароном примчались в большой зал, народ уже разбегался. Гуляки, менестрели, и стар и млад – все при свете факелов спешили в темноте к воротам шато. В толпе я разглядел Батиста, и мы с Аароном протолкнулись к нему. Мужчины и женщины хватали оружие; колокола на внешних стенах так и звенели, и по извилистой тропе к основанию горы спешило множество народа. Я поискал среди них Диор, даже позвал ее по имени, но ее нигде не было.

Мы достигли внешних стен Авелин, и там я поднялся на парапет. Когда Аарон с Батистом прибыли, колокола наконец смолкли. Часовые отрывисто салютовали этим двоим, кивая. «Капитан». Я видел их пылкую преданность Аарону: они любили его, все до единого, невзирая на то, кого любил он. А еще я видел их страх и, вглядевшись в заснеженную холодную тьму за пределами света факелов, не нашел, за что их упрекнуть.

На дороге стоял Велленский Зверь. Он носил черное, и полы его бретерского плаща полоскали на ветру, который как будто завывал еще громче, касаясь кровопийцы. Глаза Дантона были темнее ночи, его бледная кожа поблескивала, точно жемчуг. Любой взглянувший на него – принц, нищий или поэт – сразу понял бы, кто перед ним. Владыка падали, за плечами которого тянулись прожитые века, а на челе лежала корона зла и ужаса. От одного вида его лишь самые смелые сердца не наполнялись отчаянием.

Дантон сделал шаг вперед и обвел взглядом черных как кремень глаз стену. Мужчины страшились, женщины трепетали, их разум застывал, словно схваченный веявшим от вампира хладом. Вот его взгляд коснулся меня, и на рубиновых губах появилась жесткая улыбка.

– Где же хозяин сей… лачуги? – спросил он. – С ним буду говорить.

Аарон вышел вперед. Его золотистые волосы развевались на ветру.

– Это я.

Взгляд Дантона коснулся моего друга, и Аарон заскрежетал обнаженными клыками. Воздух словно заискрился: древний и рожденный с бледной кровью состязались в силе воли, и под конец улыбка Дантона увяла.

– Кто ты таков, смертный?

Аарон снял перчатку и поднял ладонь, являя семиконечную звезду – она горела бледным неистовым огнем.

– Смертный, oui, но рожден не от смертного отца. Мое имя Аарон де Косте, я сын дома Косте и крови Илон, и не тебе рыться у меня в голове. Еще мальчишкой я убивал подобных тебе, но более я не дитя. А теперь говори, с чем пришел, и закончим, вампир. У меня ужин стынет.

– Де Косте? – Дантон слегка поклонился. – Рад знакомству, мсье. В эти ночи на западе так редко встречаются благородные господа. Прошу, примите мои соболезнования по поводу падения вашего дома, семьи, всего наследия.

– Вот моя семья, – ответил Аарон, окинув жестом руки стену. – И здесь мой дом. Ты пришел к его вратам с пустыми руками и источая ложь. Чего тебе нужно, Восс?

– Диор Лашанс.

– Тогда, боюсь, ты проделал долгий путь ради еще более долгого ожидания. – Аарон положил ладонь на рукоять меча. – Как и все в этих стенах, девушка – под моей защитой.

– Девушка? – На Дантона снизошло озарение, и он взглянул на меня, злорадно блеснув глазами. – О, де Леон, неужели тебе суждено потерять еще од…

– Говори не с ним, – зло бросил Аарон. – Говори со мной. Если ты, конечно, называешь разговором это попрошайничество.

– Попрошайкой меня зовешь?

– Попрошайкой? – Аарон покачал головой. – Нет, блохой. Червем. Пиявкой. Паразитом, что разжирел и отупел настолько, что пришел к моим стенам один и клянчишь у меня что-то. Я был у Близнецов в тот день, когда умерла твоя сестра, Восс. Я слышал музыку ее воплей, а сейчас желаю проверить, удастся ли мне заставить петь и тебя.

Аарон обнажил меч – тот самый, с которым он еще ходил в учениках в Сан-Мишоне, с ангелом Манэ на эфесе и благословенным писанием на клинке. Стоявший рядом Батист взвесил в руках сребростальной боевой молот, и тут же окружавшие их люди обнажили оружие, подожгли стрелы, вскинули колесцовые ружья.

– Проваливай, личинка, – прорычал Аарон. – Покуда я не спустил на тебя собак.

Дантон улыбнулся суровой и пустой улыбкой.

– Зови собак, – сказал он. – Пусть попируют вашими трупами.

Тьма за плечами Дантона ожила, и меня замутило. Она сгустились из снега позади Дантона, словно чернее самой ночи. Холодная кожа и ледяные сердца. Лица белые, как кость, и прекрасные, словно окутанный ризой всех ночей сон без грез. Взгляды их были остры и беспощадны, накидкой их окружала аура страха, что туманом накатывала и растекалась по стенам шато. Высокий дикарь с мертвыми глазами. Стройная женщина с пшенично-золотыми волосами и кроваво-красными очами. Мальчишка, которому было не больше десяти, когда он умер. Всего их пришло около дюжины, призванных Зверем со всего Нодрлунда, – его дети, внуки, кузены… Все – Железносерды.

– Высококровки, – еле слышно произнес Батист.

За владыками следовал сброд, подгнивший и пустоглазый. Море порченых, подчиненных воле высококровок. Даже в свои серебряные дни я столько не видал. Среди них были и солдаты, облаченные в цвета императора, останки личного состава и когорт, убитых на войнах. Но я заметил и простой люд, мужчин и женщин, детей и стариков – всех их отняли от сияющих берегов рая, затащив обратно в этот ад на земле.

Сотни и сотни.

– Вот это армия… – прошептал кто-то.

Дантон стоял под снегопадом, явив наконец свое величие. Он словно вырос: он был всего лишь одинокой тенью на границе света – и вот он уже в авангарде тьмы, что изготовилась этот свет проглотить. Пронзительным взглядом он медленно обвел стены, мужчин и женщин, что еще секунду назад смотрели на него свирепо и гордо, пока их капитан рычал, как лев. Но сейчас все, на кого он смотрел и в чей разум проникала его темная воля, дрожали от ужаса.

– Я вас всех вижу. Знаю, что у вас на душе. Знаю ваши грехи. – Дантон снова посмотрел на Аарона сверкающим и жестоким взглядом. – Но главное – я знаю, в чем ваша сила. Нет за этими стенами обороны, которая осталась бы мне неизвестна. Если встанешь у меня на пути, Аарон де Косте, падешь. Как пал город твоих предков. Как пал твой некогда благородный род. И в качестве отмщения за возлюбленную сестру мою я причиню тебе страдание той же меры. Вырежу твое стадо, всех до последнего, а детей заставлю смотреть, как отдаю их родных тем, кто идет за мной. Сынов кастрирую, стариков выпотрошу, точно хряков, а кости младенцев свалю в горы. Дочерей же…

Он снова посмотрел на стену, на дрожавших от холода солдат.

– Их я выпущу на мороз во тьму, одну за другой, и буду ловить. Агония каждой падет на твою голову. Я пущу кровь твоим дочерям, Авелин. Заставлю их страдать так, что отвернутся Господь и все его ангелы. Или же…

Тень вокруг Дантона поредела, и на его красных губах снова возникла коварная улыбка.

– Или же ты отдашь мне то, за чем я пришел. Ведь одна девочка – цена достаточно малая. Одна крохотная жизнь в обмен на всех мужчин, женщин и детей в этих стенах. Ибо, в конце концов, что для тебя Диор Лашанс, Авелин, как не петля на шее, которая уже затягивается?

На парапете взволнованно зашептались, и, обернувшись, я увидел на булыжной мостовой двора Диор. Горожане смотрели на нее, бледную и худую, выделяющуюся среди них. А она смотрела на врата, слушала голос за ними.

– Я чувствую тебя! – взревел в темноте Дантон. – Вижу тебя в их умах, девочка! Неужели им расплачиваться за твое мужество? Неужели их кровь запятнает твои руки, как запятнала кровь твоей Сирши? Твоего Беллами? Твоего Рафы? Я все равно заберут тебя, девочка! Я же принц вечности и вечность смогу охотиться за тобой! Спроси своего дорогого Габриэля, что это значит?

Я вынул из ножен Пьющую Пепел и, перекрикивая ветер, проорал:

– Как можно что-то блеять о мужестве и вместе с тем пугать детей, трус! А если сделаешь хоть шаг в ворота этого города, я покажу тебе, какой короткой может быть вечность!

Дантон оглядел стены, печально покачивая головой.

– О, де Леон. Мне и не придется входить.

Перекрикивая кусачий ветер, он сказал:

– Даю тебе ночь, Авелин! И пусть потом не говорят, что Дантон Восс не знает жалости. Я вернусь завтра и обрушу на тебя всю ярость преисподней! Если же вновь не отдашь мне мою добычу, я вас забью, как скот! А те, кто после еще восстанет, обернутся шавками! Кормить вас станут лишь останками сгнивших трупов. Будете ниже червей, до конца вечности!

Затем он посмотрел на меня глазами, похожими на два зияющих колодца.

– А пока узрите, что бывает с теми, кто мне перечит.

Вперед вышел верзила-северянин с густыми черными волосами. На плече он кого-то нес. Тело было завернуто в домотканый саван и перетянуто цепью, все в пятнах крови и грязное. Я понял, кто это, до того, как с его головы сдернули мешок, до того, как его швырнули в снег, не освободив от цепей. Мертвяк со стоном раззявил истлевший рот, вывалив черный язык и сверкая клыками.

– Рафа… – еле слышно произнес я.

Старый священник бормотал какую-то несуразицу, елозя на сером снегу, а Дантон наступил ему на затылок.

– Завтра я вернусь, Авелин. Так что подумай основательно: доведется ли тебе еще увидеть следующие ночи.

Он отступил в тень на границе трепещущего света. Чернота будто расширилась и накрыла его, проглотив. Прочие высококровки, не сводя голодных глаз со стен, отступили следом. Слышно было, как за хозяевами уходит и орда порченых, оставив позади лишь одного: обмотанный цепью, он смотрел бездушными глазами на людей на парапете и, голодный, вопил.

– О Боже…

Обернувшись, я увидел Диор. Она в ужасе смотрела на падшего священника.

– О, Рафа…

Старик выл, мечась в цепях. Судя по всему, обратился он через день или два после гибели: рассудок, ум, воля умерли, как умирает плоть. Оставался лишь голод. Голод да ненависть горели в его взгляде, которым он водил по стенам, и вот он остановился на нас с Диор. Рафа снова взревел, но сил разорвать путы ему не хватило. Но оба мы знали: не будь этих цепей, не разделяй нас стены и сталь, он и ее, и меня осушил бы до смерти.

– Нельзя его так бросать, – прошептала Диор.

Она посмотрела на старика, который с воем извивался на снегу, потом посмотрела на меня – со слезами, с мольбой. И я, не в силах его выдержать, схватил у часового рядом лук, поджег просмоленную стрелу в жаровне и натянул тетиву. Бедняга Рафа глядел на меня полными безумия и жажды крови глазами, и в тот момент мне хотелось верить: то, что еще оставалось в нем от старого Рафы, кивнуло бы мне, умоляло бы покончить с ним, покончить скорее.

– Лучше уж быть сволочью, чем дураком, – шепнул я.

Стрела попала в цель. Пламя охватило пропитанные кровью тряпки и неживую плоть под ними. Вернув лук владельцу, я взял Диор за руку и увел ее со стены, чтобы не смотрела. Но она пересилила себя и осталась: следила, вдыхая дым, как окончил свой путь Рафа. А потом, когда все завершилось, когда остался лишь пепел, она оглядела людей: мужчины и женщины смотрели теперь на нее с сомнением. Они ничего не знали и о том, кто она, кем может быть. Знали только, что это мы привели к их порогу беду.

Аарон поймал мой взгляд и обернулся на холм.

– Возможно, брат, вам двоим лучше дождаться нас в замке.

Я кивнул.

– Идем, Диор. – Я взял ее за руку, а она подняла на меня взгляд: в ее глазах еще стояли слезы по бедному Рафе.

Вместе с девицей мы прошли сквозь ропщущую толпу к старому шато, укрытию, какое он мог нам предложить. Позади еще тлели в снегу останки священника: их дым медленно поднимался к небу, а оно, как всегда, хранило молчание.

Я же сквозь запах угля и пепла уловил другой.

Совсем легкий, но от него мое сердце понеслось галопом.

Запах смерти.

Смерти и ландыша.