XV. Солнечный свет и проливной дождь

На пир в зал снесли всю мебель с горы, до последнего колченогого стула и кривого стола. На лоскутные скатерти выложили приборы, выставили щербатую глиняную посуду и разномастные кружки. Собрались почти все жители Авелин, кроме разве что горемык стражников.

Я видел целые семьи, маленьких детей и даже младенцев, и меня вновь поразила мысль о том, что я навлек на них беду. Впрочем, стоило начаться пиру, и я забыл вкус вины, даже задышалось свободнее. Как и говорил Батист, поводов для праздника в те ночи выпадало мало, и люди не знали, в честь чего гулянье, но все равно пришли: они вкушали кроличье рагу, горы шампиньонов и горячий картофельный хлеб. Я не знал, в чем секрет местного повара, но кто бы ни служил на кухне, он был просто кудесник – я даже попросил еще картошки.

Трио менестрелей принялось наяривать веселые мелодии, расчистили место для танцев. Диор, набив живот, сидела по правую руку от меня перед пустой миской. Какой-то бедолага взялся отстирать одежку, которую я прикупил ей, от пятен крови, и ей предложили пока походить в платье. Но она отказалась и одолжила у Аарона старый камзол. Уже одно это говорило о том, что бдительность она не ослабляла даже в тепле и веселой компании. Наряд Диор носила, как броню, и волосы опустила на лицо. А еще она пила уже третий стакан водки домашнего брожения а-ля Батист.

– Не налегала бы ты, – предупредил я. – По мозгам бьет, как одуревший от похоти мул.

– Мулы мне нравятся, – хихикнула девчонка.

– Ладно, только когда с рассветом башка у тебя затрещит по швам, не вали все на меня.

– Ладно-о-о, д-дуля, – пропела она, показав мне папаш.

– Который раз повторяю: мне всего-то тридцать два.

– Ты мне со своей бороденкой мозги-то не пудри, дедуля.

Я сердито поскреб отросшую за время дороги щетину.

– Говорю же, бритву потерял.

– Ну так подыщи новую, а то выглядишь как пес грабителя. – Она подняла стакан и осклабилась. – Неужто жена прощает тебе такое непотребство?

– Нет, Астрид такое терпеть не могла, – улыбнулся я. – Называла мои усы ересью.

Диор сморщила нос.

– Ты носил усы?

– После отповеди Астрид перестал.

Диор рассмеялась, а я налил себе еще.

– Это, знаешь ли, был один из многих талантов моей женушки. Она всегда знала, что сказать, лишь бы своего добиться. Она умела обвести меня вокруг пальца, и все стало только хуже, когда Пейшенс научилась тем же трюкам. Это она унаследовала от матери. От одного взгляда ее глаз я таял, как снег по весне.

Я рассмеялся, покачивая головой. Но, опрокинув в себя кружку, заметил, что Диор, посасывая губу, смотрит на меня как-то уж особенно странно.

– В чем дело?

– Разрешите пригласить вас на танец, мадемуазель?

Это к нам с низким поклоном подошел Батист. Диор перестала играть со мной в гляделки и, удивленно уставившись на кузнеца, потерла синяки на лице.

– Меня?

– Если вас это не оскорбляет. – Кузнец улыбнулся ей так, что и лед на Мер растаял бы. – Мое сердце принадлежит другому, мадемуазель Лашанс, но он не из ревнивых. Столь божественный цветочек не должен вянуть в уголке.

Батист протянул Диор руку, в его глазах поблескивали проказливые огоньки. Толпа возликовала, когда музыканты заиграли быстрее, но Диор взглянула на меня и покачала головой.

– Может быть, позднее.

– Вы уверены? – изумленно и перестав улыбаться, спросил великан.

– Oui. – Диор кивнула. – Merci, Батист. Я обещаю – потом.

– Как вам будет угодно, мадемуазель, но я ловлю вас на слове.

Кузнец еще раз поклонился и ушел. Он подхватил другую девицу и закружился с ней, махнув рукой Аарону. Танцующие отплясывали плотной толпой, и вся зала прихлопывала в такт.

– Не любишь танцы? – спросил я Диор.

– Просто не умею, – призналась она. – В трущобах Лашаама приемы нечасто устраивают.

– Ну так я тебя научу, – предложил я, потягивая ей руку. – Заодно попрактикуешься.

– В чем?

– Танец и фехтование, по сути, одно и то же.

Диор моргнула: до нее начало доходить. Она взглянула на Пьющую Пепел у моего бедра и взвизгнула от радости, легко чмокнув меня в щеку.

– Хороший ты человек, Габриэль де Леон.

– Сволочь я. Просто в твоем вкусе, вот и все.

Мы вышли на пятачок для танцев, сделав первые неуклюжие па. Комната вращалась. Диор, конечно, вылакала три стакана, но двигалась она, следуя некоему врожденному чувству ритма, которое говорило о том, что когда-нибудь из нее выйдет отличный мечник. Пару раз девица отдавила мне ноги, но ее смех был ярче музыки, а видя улыбку на ее лице, я чувствовал себя счастливым. Уже и не припомню, когда так веселился; я даже забыл обо всем на какое-то время. Однако в душе непрестанно зрело она – подспудная меланхолия, и с каждым стаканом, что я хватал с подноса у проходившего мимо слуги, с каждым огненным глотком, которым я пытался залить ее, она лишь углублялось.

И потому, когда Батист повторно пригласил Диор, я с благодарностью ретировался. Выпил я к тому времени изрядно и знал: еще немного, и ноги станут заплетаться. Улыбающиеся лица вокруг казались масками смерти, музыка – похоронной мелодией, а уж когда менестрели заиграли веселую джигу и толпа принялась притопывать в такт, я понял, что быть мне здесь совсем не хочется. Диор пищала, кружась под руку с Батистом, порхала в толпе и запиналась, а я мимоходом схватил со стола бутылку и вышел в тяжелые деревянные двери на холод, навстречу одиночеству.

Я, ссутулившись, брел по булыжной мостовой. От ветра слезились глаза. Я знал, куда мне надо, и шел не задумываясь. Успел еще раз отхлебнуть из бутылки, и вот она возникла передо мной, точно путеводный камень: в витражных окнах виднелись огни свечей, слышался запах ладана и эхо давно отслуженной мессы.

Часовня Авелин.

Постройка была крошечной, не то что величественное здание собора Святой Мишон. И все же не так давно она казалась мне дворцом. Войдя в нее той ночью зимосерда, я увидел себя таким, каким был годы назад, когда переступил порог на нетвердых ногах вместе с Аароном и двинулся к алтарю, где ждал ангел. Она стояла в луче тусклейшего света, положив руки на живот, и – знаю, прозвучит избито – как будто светилась. Орден выбросил нас, точно кости и плевела, и мне стоило стыдиться, но подойдя в тот день к Астрид и пообещав быть с ней до конца, я ощущал только любовь. Чистейшую любовь.

Прошло больше десяти лет, и вот я снова стоял в этой пустой церкви, в холоде и тишине. Над алтарем все так же висело колесо из рябинового дерева с распятым на нем Спасителем; оно медленно вращалось на ветру, а за спиной у меня скрипнули, открываясь, двери. Покачиваясь, я отпил из бутылки. Знал, что завтра утром мне будет хреново.

– Светлой зари тебе, Аарон, – сказал я.

– С Божьим утром, брат, – ответил он.

Он встал подле меня, совсем как в тот день – самый счастливый для меня, – когда нес кольца, выкованные Батистом собственноручно. Я протянул Аарону бутылку, и он, взяв ее, отпил из горла. Мы постояли молча. Я же, глядя, как над нам медленно вращается колесо, покачал головой.

– Тебе это странным не казалось?

– Не уверен, что понял тебя.

– Колесо. – Я кивнул на символ. – Почему его выбрали знаком Единой веры.

– Оно символизирует жертву Спасителя. Подношение, которое легло в основу Его церкви на этой земле и нашего спасения. «Через кровь эту да обретут они жизнь вечную».

– Не кажется ли тебе это немного нездоровым? Отчего было не выбрать что-нибудь, что восславляло бы дни его жизни. Его слова. Так нет же, взяли то, что его убило. – Я покачал головой. – Мне это всегда казалось странным.

Аарон вернул мне бутылку.

– Как ты, Габриэль?

Тут я взглянул на него, на моего друга, на брата. Руины Косте я не навещал, но слышал рассказы о том, что учинил там, перейдя бухту Слез, Вечный Король. Я не переставал спрашивать себя: хотел ли Аарон вернуться к семье и опускаться с ними, приходя в упадок, в преддверии атаки?

Вздохнув, я снова посмотрел на Спасителя.

– Как ты можешь молиться этому подонку, Аарон?

– Он мой Бог. Я обязан Ему всем, что у меня есть.

– Всем, что есть? – фыркнул я. – У тебя же все отняли. Прогнали из ордена, которому ты жизнь посвятил. Ты защищал империю и Его церковь, а потом служители обеих вознамерились спустить с тебя шкуру из-за того, кого ты полюбил. Так им велели строчки в какой-то пыльной книжонке. Ты такой, каким тебя сделал Бог, а они все равно ополчились на тебя за это. И ты Ему по-прежнему молишься?

– Все именно так, брат. На нас с Батистом ополчились люди, не Бог.

– Так ведь Он им это позволил. «Все аки на небе, так и на земле – деяние длани Моей. А все деяния длани Моей происходят из замысла Моего».

Аарон взглянул на Спасителя вверху и покачал головой.

– Ты не туда смотришь, Габриэль, – со вздохом произнес он. – Может, Бог и наслал бурю, но дал мне весла, чтобы я греб к берегу. Может, Он и привел зимние снега, но дал нам руки, чтобы разжечь пламя. Ты кругом видишь страдания и не замечаешь радости у себя под боком. Проклинаешь Его за худшее, но не благодаришь за лучшее. Так чего ты, дьявол возьми, от Него хочешь? – Аарон пристально посмотрел мне в глаза. – Если бы нас с Батистом тогда не изгнали из Ордена, то нас не оказалось бы тут, когда вы с Астрид пришли, стучась в эти ворота. А я не стоял бы рядом с тобой, когда ты клялся в любви своей женщине, и ни за что не увидел бы, как ты рыдаешь, держа на руках новорожденную дочь. Останься мы тогда в Сан-Мишоне, и не открыли бы сегодня вам с Диор, когда вы подошли бы к замку, бредя сквозь снег. И если эта девочка – ключ к окончанию всех страданий, то разве мои страдания этого не стоят?

– Хочешь сказать, что не было иного пути доставить Диор туда, где ей положено быть?

– Хочу сказать, что я сумел с Ним примириться. Солнечный свет ценишь, только вымокнув под ливнем. Все неспроста, Габи.

– Брехня! – в гневе вскрикнул я. – Дело не в смысле, дело в воздаянии, Аарон! Он толкает тебя к греху, а когда ты нарушаешь Его проклятые правила, наказывает. Он заставляет тебя желать, а когда ты берешь, отнимает. Что за больной хрен так поступает?

– Такова плата за грех, Габриэль.

– Если это грех, то как он может породить благое? И кто дает этому благу расцвести на миг, чтобы потом вырвать его из земли? Изверг! Кузнец, который винит собственный клинок! Какая сволочь карает тебя, наказывая тех, кто тебя любит?

Я швырнул бутылкой в колесо Спасителя. Разбившись, она сорвала одно из креплений, и колесо покосилось.

– Не брат ты мне, сука! – яростно прокричал я.

Аарон осторожно взглянул на меня, хмуря красивый лоб.

– Мы сейчас обо мне с Батистом говорим? Или о тебе?

Я молча смотрел на святого дурня, что крутился над нами.

– Габриэль, где Астрид и Пейшенс?

– Ждут меня.

– Дома?

– Где же им еще меня ждать?

– Если они дома, то почему ты здесь?

– Надо одного короля убить.

– Восса?

– Восса, – прошипел я, будто яд сплюнул. – Когда Диор окажется в Сан-Мишоне, я поверну на восток и отправлюсь за головой этого выблядка. Покончу с ним раз и навсегда.

Аарон встал между мной и колесом, так что волей-неволей пришлось заглянуть ему в глаза.

– Габи, Фабьен Восс сидит в самом сердце легиона числом в десять тысяч. Величайшие армии и генералы отступили перед ним или просто пали. Никто из рожденных мужей или женщин не может убить Вечного Короля. Ты сам это знаешь. Это безумие. Любая попытка – самоубийство.

– И все же вот он я.

– Ты этого хочешь? Умереть? А как же семья? – Он крепко схватил меня за руку. – Габриэль, посмотри на меня. Где они? Почему ты их оставил?

– Забудь об этом, брат, – прорычал я.

– Габи…

– Забудь! – взревел я и ударил Аарона по руке. Схватил за грудки и швырнул на алтарь, навис над ним. – Хочешь ютиться до самого конца в этих своих обветшалых покоях? Ну и ладно! Хочешь до конца жизни молиться Богу, который тебя даже не слышит? Как пожелаешь! Но я не стану таиться во тьме, боясь спать, не стану распевать молитвы сволочи, которая величает себя Владыкой такого вот мира! Фабьен Восс умрет от моей руки! От моей крови, моей души, а не от Божьей, клянусь тебе!

– Я люблю тебя, Габриэль, – низко и с угрозой произнес Аарон. – Но лучше убери от меня руки.

В его жилах зашевелился хищник, дар крови Илон. Аарон был бледнокровкой, и я отпустил его, устыдившись себя самого – перемен, произошедших во мне. Я не мог смотреть на Аарона и опустил взгляд на руки. Прошептал:

– Прости меня.

– Мне не за что прощать тебя, брат, – ответил Аарон, кладя ладонь мне на плечо. – В тебе говорила боль. Мне страшно даже думать о причине, но спрашивать о ней я не стану, лишь бы не усугублять твоих страданий. Не стану и указывать, во что верить. Человек сам хозяин своему сердцу и наполняет его он сам. Но вот что я тебе скажу. И если прежде ты меня не слушал, то молю во имя всей любви, что ты питаешь ко мне, выслушай сейчас, ибо над тобой тень, брат. Я боюсь.

Он крепко сжал мою руку и посмотрел мне в глаза.

– Неважно, во что ты веруешь, важно верить хоть во что-то.

Я посмотрел ему в глаза, едва сдерживаясь, чтобы не сказать правду.

Ведь это значило бы признать все.

И прожить заново.

– Худший день, – прошептал я.

Ночь огласил бесстрастный звон, резкий, дребезжащий металлический лязг. Чары, окружавшие нас, спали, и зрачки у Аарона расширились, когда звучание сделалось тревожней. В ушах еще раздавалось эхо слов моего брата, но я вдруг понял, чтó слышу.

Аарон взглянул на меня, стиснув зубы.

– Тревога.

Я бросил взгляд на покосившееся колесо Спасителя, затем – на ожидавшую снаружи ночь и сквозь заострившиея зубы прошипел:

– Дантон.