Глава 22

Телефон зазвонил так неожиданно, что я подскочил на кровати. Ночь, тишина, и этот панический дребезг. Нащупал на тумбочке мобильник. Экран слепил глаза, на нём светилось: «Сержант Петров». Ну, просто зашибись. Копы не звонят посреди ночи с добрыми вестями.

— Да, — прохрипел я в трубку.

— Белославов, это Петров, — голос у сержанта был уставший, без всяких эмоций, будто он сводку погоды зачитывал. — Плохие новости. На твоих, Дашу и Владимира, напали. Они в городской, живы. Но… тебе лучше приехать.

Остатки сна испарились без следа.

— Еду.

Я даже не думал, что надеть. Просто вскочил, подбежал к стене, за которой спала Настя, и заколотил по ней кулаком.

— Настя, подъём! Беда!

Минут через пять мы уже летели по пустым улицам в старом, дребезжащем такси. Настя прилипла к окну, молча глядя на фонари, которые смазывались в одну сплошную жёлтую полосу. Её пальцы без остановки теребили молнию на куртке. А я сидел как на иголках, не в силах найти себе места. В голове крутилась одна-единственная мысль, как заевшая пластинка: «Лишь бы живы. Лишь бы не сильно».

Городская больница пахла хлоркой и бедой. Мы вошли в длинный, пустой коридор, где тускло горели лампы дневного света. Тишина давила, обещала что-то плохое. В самом конце, под табличкой «Приёмный покой», толпились люди. Я сразу увидел Дашу — она плакала, уткнувшись в плечо матери. На её колене были наклеены пластыри. Наталья, была бледная, как бумага. Рядом стоял хмурый сержант Петров. А чуть в стороне, как разъярённый бык в загоне, метался Степан.

Но увидев меня, замер. Лицо перекосило от злобы. Два шага — и он уже рядом. Его рука мёртвой хваткой вцепилась в ворот моей рубашки, и в следующий миг я с силой приложился спиной о стену.

— Я знал! — прорычал он мне в лицо, брызгая слюной. Глаза красные, дикие. — Я, блин, говорил, что добром это не кончится! Связалась с тобой, на свою голову! Это всё ты, твои игры! Моя дочь…

— Папа, хватит! — Даша подлетела к нам, пытаясь отцепить его руку. — Он не виноват!

Но отец её будто не видел и не слышал. Он тряс меня и шипел проклятия.

И тут подошла Наталья. Просто подошла и положила свою тонкую, почти невесомую руку на огромное плечо мужа. Степан дёрнулся, будто его током ударило, и замер.

— Успокойся, — её голос был тихим, но в нём было столько холода, что у меня по спине пробежали мурашки. — Криком не поможешь. Отпусти его.

Петров, который до этого просто смотрел, сделал шаг к нам.

— Ещё одно такое движение, Степан, и я увезу тебя в отдел за нападение. И мне плевать, кто ты и как ты расстроен. Понял?

Степан с каким-то звериным рыком разжал пальцы. Я медленно сполз по стене, хватая ртом воздух.

— Это Алиевы, — прошипел он, поворачиваясь к сержанту. — Я их достану. Я их на куски порежу.

— У тебя нет доказательств, так что это просто слова, — отрезал Петров, доставая блокнот. — А вот если ты их тронешь, виновным будешь ты. И сядешь. Подумай о дочери.

Наталья на мужа даже не смотрела. Она смотрела прямо на меня. И в её тёмных, спокойных глазах я увидел такую ледяную, концентрированную ярость, что мне стало по-настоящему страшно.

— Это зашло слишком далеко, Игорь, — тихо сказала она. — Если это они… я не буду ждать полицию. Я их сама закопаю.

Я смотрел на эту хрупкую, элегантную женщину и понимал — она не блефует. Мать моей помощницы была в сто раз опаснее своего мужа-громилы. И она не шутила. Совсем не шутила.

* * *

Буря улеглась так же резко, как и налетела. Воздух в коридоре всё ещё гудел от напряжения. Степан, отдуваясь, отошёл к стене и уставился в неё невидящим взглядом, то сжимая, то разжимая свои огромные кулачищи. Видно было, что он еле сдерживается, чтобы не разнести тут всё к чертям. Наталья, умница, тихонько увела Дашу к скамейке у стены. Девушка снова уткнулась ей в плечо, но уже не плакала, просто мелко-мелко дрожала всем телом. Сержант, выглядевший смертельно усталым, потёр переносицу и кивнул мне, мол, отойдём.

Мы сделали пару шагов в сторону от остальных.

— Рассказывай, что вечером было, — голос у него был тихий, почти безэмоциональный. Чисто работа.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. Адреналин схлынул, и на его месте осталась только тупая, звенящая пустота и чувство гадкой беспомощности.

— Да всё как обычно, господин сержант. Закрыли закусочную, сели ужинать всей командой. Потом ребята начали расходиться. Вовчик вызвался Дашу проводить, время-то позднее. Вот и всё. Я, честно говоря, не думал, что они опять полезут. Двоих их людей, Кабана и Аслана, уже приняли. Я был почти уверен, что Алиев хотя бы на время заляжет на дно, изобразит законопослушного коммерсанта.

— Это могли быть и не его люди, — нахмурился сержант, что-то быстро царапая в своём потрёпанном блокноте. — Могли быть обычные залётные отморозки. На таких выйти — почти нереально. Все патрули уже на ушах, но если у них была машина… — он махнул рукой, — ищи ветра в поле. Уже за чертой города могут быть.

Даша, услышав наш разговор, подняла голову. Слёзы высохли, оставив на щеках грязноватые дорожки, но голос, когда она подошла к нам, звучал на удивление твёрдо.

— Я их не знаю, господин сержант. Совсем. В первый раз таких вижу. А наш Зареченск — он же как большая деревня. Если бы они были местные, я бы их точно хоть раз, да видела где-нибудь на рынке или на площади.

Петров задумчиво кивнул.

— Вот это уже важная деталь. Спасибо, Дарья. Ладно, Белославов, — он снова повернулся ко мне, — пока можешь быть свободен. Если что-то ещё надумаете — звоните в любое время, не стесняйтесь. А я пойду остальных опрошу. Хотя, кого мне…

Он коротко козырнул и зашагал к выходу, оставив нас посреди блёклого больничного коридора.

— Пойдём, — тихо сказала Настя, которая всё это время незаметно стояла рядом. — Надо Вовку проведать.

Палата, в которую нас пустили, оказалась крохотной и до тошноты стерильной. Две койки, тумбочка, стул. В окне — беззвёздная октябрьская темень. На одной из кроватей, укрытый тонким казённым одеялом, лежал Вовчик. Вернее, то, что от него осталось. Его лицо превратилось в один сплошной багрово-жёлтый отёк. Правая рука висела на перевязи, а на голени, под задранной штаниной, белел тугой бинт. Он лежал с закрытыми глазами, но, услышав наши шаги, тут же открыл их, если можно так об этом говорить. И даже попытался выдавить что-то похожее на улыбку.

— Нормально… — прохрипел он, хотя я даже не успел задать вопрос, и постарался приподняться на локте. — До свадьбы заживёт… Завтра на работу приду. Нельзя же кухню без присмотра бросать…

— Ты совсем что ли е… — я вовремя прикусил язык и отвернулся, чтобы не ляпнуть лишнего. Ну, сами посудите. Он лежит в таком состоянии и говорит, что собирается идти на работу? Может, у него контузия, и он не соображает, что говорит? — Ты останешься здесь, — мой голос прозвучал так резко, что я сам удивился. Пришлось тут же сбавить тон. — Ты останешься здесь ровно до тех пор, пока дежурный врач не пнёт тебя под зад со словами, что ты абсолютно здоров. Это не обсуждается. Считай это приказом по кухне.

В этот момент дверь в палату тихонько скрипнула, и вошла женщина в белом халате поверх обычной одежды. Я не сразу её узнал. Аптекарша. Госпожа Зефирова. Только сейчас, без своего привычного кокетливого платья и с волосами, собранными в строгий пучок, она выглядела совсем по-другому. Старше и серьёзнее. Но это лишь добавляло ей шарма.

— О, Игорь! А я так и знала, что вы приедете проведать своего бойца, — она одарила меня быстрой, но тёплой улыбкой, но тут же её взгляд стал профессионально-оценивающим. Она без лишних слов подошла к кровати Вовчика, взяла его за здоровое запястье, проверяя пульс, потом аккуратно заглянула ему в зрачки. — Я тут иногда по ночам дежурю, когда рук не хватает. Не волнуйтесь, с вашим героем всё будет в полном порядке. Переломов, к счастью, нет. Сильные ушибы мягких тканей, растяжение связок на руке. Пара дней полного покоя, холодные компрессы, и будет бегать как новенький.

— Я же говорил! — тут же оживился Вовчик, пытаясь сесть. — Завтра уже буду как…

Он осёкся на полуслове, поймав мой взгляд. Я ничего не сказал. Просто посмотрел на него. Тяжело и молча. Видимо, этого оказалось достаточно. Парень надул и без того распухшую губу и с обиженным сопением отвернулся к стене, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень несогласия с такой вопиющей несправедливостью. Но спорить больше не решался.

* * *

Когда мы вышли из палаты, больничный коридор показался ещё более тихим и пустынным. Длинный, тускло освещённый тоннель с казёнными зелёными стенами. Где-то далеко монотонно гудела лампа. Степан всё так же подпирал стену, но теперь в его позе не было и намёка на прежнюю бычью ярость. Он как-то обмяк, ссутулился, опустил свои огромные плечи, и казалось, что он стал ниже ростом. Уже не разъярённый медведь, готовый рвать и метать, а просто большой, смертельно уставший мужик, до которого вдруг дошло, что не всё в этом мире решается кулаками.

Я медленно подошёл к нему. Не для того, чтобы снова спорить или что-то доказывать. Сил на это не было, да и смысла тоже.

— Ты своих уже поднял? — спросил я тихо, глядя не на него, а на трещину в стене напротив. Голос прозвучал хрипло. — У тебя же по всему городу ушей и глаз больше, чем у всей городской полиции. Твои люди должны знать, кого искать. Троих приезжих. Неместных.

Степан медленно повернул ко мне свою тяжёлую голову. В глазах плескалось удивление. Он, наверное, ждал чего угодно: упрёков, криков, может, даже извинений, но точно не этого делового тона.

— Я… — я запнулся, слова застряли в горле, как комок. Пришлось сглотнуть. — Я прошу прощения. Правда. За то, что в мои проблемы были втянуты Даша и Вовчик… Я должен был подумать головой. Предугадать, что кто-то решит ударить по слабым местам.

Он шумно выдохнул, будто из него разом выпустили весь воздух. Огромная туша обмякла ещё сильнее.

— И ты меня прости, парень. Сорвался… — он провёл широченной ладонью по лицу, стирая с него и злость, и дикую усталость. — Да, мужики уже в курсе. Позвонил всем, кому только можно. Весь рынок на уши поставил, всех таксистов знакомых. Если эти ублюдки ещё в городе, их найдут. Или хотя бы увидят, куда они дёрнули. А там уже дело за нами.

В этот момент к нам подошла Наталья. Она всегда выглядела собранной, но сейчас была похожа на натянутую струну. Строгая, холодная, как директриса школы, которая сейчас будет отчитывать хулигана.

— Скоро приедут родители Володи, — сказала она ровным, безжизненным голосом. Ни капли сочувствия, просто факт. — Они живут в посёлке под Зареченском, им уже сообщили. Игорь, — она впилась в меня взглядом, и от него стало по-настоящему холодно, — я считаю, будет правильно, если ты их встретишь. И поговоришь с ними. Лично.

Я всё понял. Это была не просьба и не предложение. Это был счёт, который мне выставили за случившееся. И я должен был его оплатить. Посмотреть в глаза матери и отцу и объяснить, почему их сын, который приехал в город подработать в моём заведении, теперь лежит в больничной койке. Моя ответственность. От этого слова захотелось спрятаться.

— Конечно, — кивнул я, чувствуя, как на плечи наваливается что-то тяжёлое и липкое. — Я их встречу.

Я устало откинулся на холодную стену. Голова гудела. Настя, которая всё это время молча стояла рядом, подошла и мягко положила мне руку на плечо. Она ничего не сказала. Но в этом простом прикосновении было столько молчаливой поддержки, что я на секунду смог выдохнуть. Она не осуждала. Она просто была рядом. И это было сейчас важнее всего на свете. Она не уйдёт. Она останется со мной, что бы ни случилось.

* * *

Сном это назвать было сложно. Так, провалились в тяжёлую, липкую дрёму на пару часов, а проснулись ещё более разбитыми, чем были. Ночи, по сути, и не было — сначала больничный коридор, потом молчаливое такси, потом наша кухня, где мы с Настей сидели до самого рассвета, не в силах подобрать нужных слов.

Я встал первым. В глазах будто песка насыпали, а в голове гудел туман. Спустился на кухню. Тишина. После вчерашнего грохота и криков она звенела в ушах, давила на перепонки. Я обвёл взглядом наше маленькое заведение. Столы, которые ещё вчера ломились от заказов, сегодня стояли чистыми и пустыми. Стулья были задвинуты в ровные, почти военные ряды. Всё это выглядело неестественно, мёртво. Как будто жизнь ушла отсюда вместе с последними посетителями.

Чувство вины было почти осязаемым, холодным комком ворочалось где-то в груди. Это я их всех в это втянул. Моя идея, моя закусочная, моя ответственность.

Руки сами потянулись к турке — единственное, что сейчас могло хоть как-то прояснить мысли. Запах молотого кофе немного привёл в чувство. Пока на плите медленно поднималась тёмная пенка, я тупо смотрел в окно. Город нехотя просыпался. Проехали первые автобусы, где-то раздались недовольные гудки. А мне казалось, что весь мир должен был замереть, остановиться после того, что случилось. Но ему было плевать.

— Доброе утро, — раздался за спиной тихий, почти беззвучный голос.

На кухню, шаркая тапками, вошла Настя. Бледная, осунувшаяся, с огромными тёмными кругами под глазами. Она выглядела так, будто не спала неделю и таскала мешки с цементом.

— Добрым его точно не назовёшь, — буркнул я, разливая по чашкам горькую, обжигающую жижу. Протянул ей одну. Она обхватила её озябшими пальцами, словно пытаясь согреться от маленькой чашки.

— Я сейчас умоюсь и… — начала она, но я её перебил.

— Настя, стоп. Иди в комнату и ложись спать. Нормально поспи, хотя бы пару часов. Я всё равно уже не усну, посижу тут, с бумагами какими-нибудь разберусь.

— А работа? — она удивлённо вскинула на меня глаза. — Люди же придут. Открываться надо.

— Сегодня мы закрыты, — отрезал я так твёрдо, как только мог. — Повесим на дверь табличку «Закрыто по техническим причинам». И точка.

Она хотела что-то возразить, но я продолжил, глядя ей прямо в глаза:

— Мы оба вымотаны до предела. Если сейчас встанем к плите, то обязательно что-нибудь спалим, перепутаем или, не дай бог, порежемся. Кому от этого легче станет? Нам это не нужно.

Настя молча кивнула, понимая, что я прав. В этот момент на столе завибрировал её телефон. Она посмотрела на экран. «Даша». Я кивнул.

— Включай громкую.

— Привет! — голос Даши в динамике прозвучал оглушительно и преувеличенно бодро. Слишком бодро для человека, который попал в больницу. — Как вы там? У нас всё отлично! Вовчику уже намного лучше, он даже шутит и рвётся в бой! Сказал, что к обеду уже будет готов резать лук! Я тут с ним, в палате… всю ночь просидела, конечно.

Я невольно усмехнулся. Бедная девочка, хорохорится. Представил, как она, забыв про себя, про свои разбитую коленку и вчерашний страх, хлопотала вокруг своего раненого героя, отгоняя от него медсестёр.

— Мы скоро вернёмся и сразу за работу! — продолжала тараторить Даша. — Нас так просто не напугать! Эти гады ещё получат своё!

Эта бравада была такой явной, такой отчаянной. Она пыталась убедить не нас, а саму себя, что всё в порядке. Пыталась спрятать за громкими словами вчерашний ужас и липкий страх.

— Даша, — мой голос прозвучал мягко, но так, что она тут же замолчала на полуслове. — Твоя единственная работа на сегодня — отдыхать. И проследить, чтобы Володя делал то же самое. Никакого лука. Пусть лежит и смотрит в потолок. Поняла меня?

В трубке на несколько секунд повисла тишина. Было слышно, как она шумно сглотнула.

— Хорошо, Игорь, — уже совсем другим, тихим и уставшим голосом ответила она. — Поняла. Отдыхать.