Глава 6

Принимая после утреннего омовения халат от камердинера, герцог совершенно случайно зацепился взглядом за маленькую скамеечку, скромно притулившуюся неподалёку от туалетного столика. Озадаченно нахмурился… и вдруг вспомнил, для чего она предназначена. Здоровое воображение живо нарисовало ему сидящую в его собственной ванной на этой самой скамеечке мокрую драгоценность, жмурящуюся от удовольствия, как котёнок, может, даже, неторопливо проходящую мочалкой по алебастровым плечам, по нежным грудкам с розовыми бутончиками сосков, по покрасневшим от горячей воды пяточкам, а потом изящно встающую. Пухлая снежная пена, не торопясь, оплывает с очаровательных выпуклостей, со впалого пока что живота, с упругих ягодиц, обнажает стройные бёдра…

Его светлость машинально кивнул камердинеру, чтобы тот позвал цирюльника. Стянул на себе халат потуже, словно пояс верности. В конце концов, он не юнец, чтобы думать телом, довольно и той грубости, что он допустил в первую их с Мартой встречу, когда ярость и желание отомстить постылой супруге временно помрачили разум. А ведь малышка поразительно быстро его простила, не каждая так смогла бы… И опять-таки — не из-за рабской покорности, вбиваемой холопам с рождения, а из-за врождённой доброты и кротости. Удивительно чистое сердечко.

Всё так же машинально он уселся в кресло на колёсиках, хитроумное изобретение куаферов, пригладил влажные после купания волосы. Побывав ещё в юности в Османской империи, он перенял привычку местных сибаритов к частому мытью и не считал уход за телом и содержание оного в чистоте чем-то греховным; мало того — ему удалось убедить в этом духовенство, не без помощи, к вящему удивлению, архиепископа Эстрейского, который, в свое время, достаточно погнив и пожарившись в латах, не снимаемых месяцами в крестовом походе, познал цену чистоте и незавшивленности. Конечно, ежедневную или хотя бы еженедельную ванну мог позволить себе далеко не каждый, но знать… Знать обожает подражать власть имущим. Поэтому в столице и крупных городах провинции процветали гильдии парфюмеров, но не за счёт продаж крепчайших духов, призванных заглушить амбре немытого тела, как в Лютеции, например, а за счёт производств душистых мыл, банных эссенций, средств с отдушкой для стирки белья. Последним новшеством, не так давно вошедшим в обиход, были особые составы и щёточки для чистки зубов. После чего чернить зубы стало немодно.

Герцог провёл ладонью по щеке, обросшей за ночь щетиной. Одно время он пытался прикрыть осточертевший шрам усами, но… После потери магических способностей ушла и способность к регенерации тканей. Рубец заживал плохо, долго и маскироваться не желал, растительность упорно обходила его стороной. Пришлось завести моду на гладкие подбородки, хотя с выбором цирюльника пришлось помучиться, пока Его Величество Генрих не прислал ему собственного. Эдгар оказался настоящим кудесником. Ему удавалось снимать «ночной флер» с его светлости, непостижимым образом не задевая ни шрама, ни болезненных точек, остающихся на повреждённой стороне лица. Возможно, толика ведьмовской крови в жилах брадобрея и присутствовала, но герцог закрывал на это глаза, и первую же попытку местного Синода покопаться в родословной цирюльника пресёк раз и навсегда.

Обширная ванная комната была по размеру не менее спальни, и помимо купели для омовения включала место для целительного массажа, к коему герцог пристрастился тогда же, во дни пребывания на Востоке, и даже выписал к себе двоих опытных мастеров этого дела. Там же, у самого окна с видом на парк, он предпочитал бриться. Прелестный пейзаж, высокие струи фонтана, видные даже из окон второго этажа, способствовали настрою на заботы грядущего дня.

Мастер Эдгар отвесил почтительный поклон и приступил к делу молча: знал, что в эту пору клиент неразговорчив, и не от спесивости, а от размышлений. Впрочем, в настоящее время ум его светлости был занят отнюдь не государственными делами. Он привычно откидывал голову, прикрывал веки, пока горячая влажная салфетка отпаривала и ласкала кожу, щурился от приятного щекотания помазка и лёгкого аромата вербены, а мысли его уносились в соседнюю комнату, где мирным сном почивала новая супруга.

Брыкалась ли она во сне — Жильберт д'Эстре так и не понял. К стыду своему, как обнял, как согрелся от маленького, но жаркого тела — так и упал в крепчайший сон, без сновидений. И не проснулся — очнулся, будто проспал, по меньшей мере, неделю. Его девочка удобно пристроила златовласую головку у него на руке вместо подушки, и герцог битых четверть часа не решался пошевелиться, дабы не разбудить прелестницу. Наконец кое-как умудрился встать. Призвав камердинера, распорядился насчёт ванны, а также, чтобы мастера Эдгара провели через чёрный ход, дабы не тревожить излишним шумом и хлопаньем дверей спальни сон её светлости.

Нагретое лезвие бритвы ласкало, словно бабочка крылом, нежно, с еле слышным напевным звоном. Звук, обычно успокаивающий, на сей раз возбуждал. Неважно, кто она по происхождению, его девочка, со внезапной горячностью думал герцог. Хотелось бы, конечно, лучшего, он возлагал большие надежды на визит в Сар; что-то там разузнает молочный брат, какие вести привезёт? Но даже если Марта и впрямь окажется простолюдинкой… Небеса не слишком щедро оделяли род д'Эстре наследниками. К великому сожалению, у герцога не было даже бастардов, а ведь он тщательно отслеживал последствия всех своих связей, и — ничего! Неудивительно, что до сих пор в его душе кровоточила двойная рана, нанесённая когда-то женщиной, не пожелавшей выносить и родить его сыновей…

С Мартой всё будет по-другому, он был уверен. А потому — уже выстраивал мысленно цепочку действий, позволяющих рано или поздно узаконить новый брак. Жильберт д'Эстре не питал иллюзий: легенда, придуманная им и Винсентом, годилась разве что для толпы, ну, и на какое-то время избавляла от лишних вопросов со стороны слуг. Ещё, пожалуй, она смягчит первое впечатление от выхода Марты в свет — а этого не избежать, Винсент правильно заметил: хоть иногда, но надо появляться на людях с супругой. Появление в свете новой супруги, столь непохожей на прежнюю, заинтересует не только праздных сплетников, но и высокопоставленных лиц, наделённых властью и влиянием. Он бы сам, например, ни за что не прошёл бы мимо подобного случая, не выведав подробностей — на всякий случай, вдруг для чего-то пригодится. А главное — будучи чересчур щепетильным в вопросах чести, его светлость хотел уже сейчас быть уверен, что его детям не грозят шантаж и разоблачение со стороны нечистоплотных собирателей слухов.

Низкое происхождение — ещё не позор, и даже если оно выплывет — в истории немало примеров великих династий, родоначальники которых пасли скот, пахали землю или рыбачили; нужно будет — он освежит их в людской памяти. Но… Было одно большое «но». Брак с матерью его детей должен быть освящён и одобрен Церковью. Тайно ли, явно — над этим ещё предстояло подумать.

Значит, встречи Марты с Бенедиктом не избежать. Единственное, что мог предпринять герцог — потянуть время. Архиепископ ожидал их к мессе в воскресенье; нынче четверг… Но молодая супруга ещё не успела оправиться от пережитых испытаний, вот что он скажет. Ей пока боязно появляться в людных местах, ведь она почти год провела, видя лишь своих мучителей, в полной изоляции от мира… Они с Анной появятся в соборе не в это воскресенье, а в следующее, вот и всё. И формальности соблюдены, и к тому времени в Мартину умненькую головку можно будет вложить многое.

Скажи кто ещё неделю назад Жильберту д'Эстре, что он будет трястись так над какой-то селяночкой — он даже не расхохотался бы. Чушь бывает иногда недостойна высмеивания. Отчего же сейчас он так переменился?

Усмехнувшись, его светлость прогнал ненужные мысли. Отчего… Оттого, что когда-то потерял голову от юной Анны, племянницы захудалого барона откуда-то с пограничья. Тогда казалось, что сама вселенная идёт навстречу: мало того, что брак решал политические проблемы, он ещё обещал быть удачным и в житейском плане: Жильберт с чего-то решил, что красавица-невеста к нему неравнодушна, и что в скором времени чувство это укрепится и расцветёт…

Он прекрасно понимал, что Мартой сейчас движут благодарность и обожание, нежели любовь. Возможно, она его никогда не полюбит по-настоящему, будет всю жизнь относиться с восторженным почтением и называть «его светлостью»… что ж, это тоже можно счесть удачным браком. Порой между супругами и того-то не бывает… Поживём — увидим. Одно он мог сказать наверняка: это — е г о женщина.

…Мастер Эдгар изящным движением руки освободил светлейшего клиента от салфетки. Почтительно склонил голову, обозначив завершение таинства. И изобразил на лице вопрос. Герцог милостиво кивнул, разрешая говорить.

— Осмелюсь, спросить: его светлость сменил медикуса? — деликатнейше осведомился мастер. — Сегодня было на редкость легко работать. Ваш… э-э… объект беспокойства, похоже, стал меньше… Могу я узнать имя этого чудодея?

— … Вы уверены? — после паузы уточнил герцог. — Дайте-ка посмотреть.

Конечно, у мастера Эдгара был при себе предмет нелюбви его светлости. Профессионал есть профессионал: а вдруг высочайшему клиенту восхочется на себя глянуть, несмотря на устойчивое отвращение к собственному отражению? Зеркало в оправе из слоновой кости всегда находилось в особом отделении футляра для бритвенных принадлежностей.

Жильберт д'Эстре провёл пальцем по застарелому рубцу над верхней губой, обычно розовому, в минуты ярости — багрово-красному, а сейчас практически потерявшемуся внешне, хоть всё ещё выступающему. Под кожу внезапно словно вонзились десятки иголочек — не слишком больно, но чувствительно. Знакомое, но давно не испытанное ощущение… Он прищурил левый глаз. Привычно онемевшая щека вдруг взорвалась болью, как будто уже целый ёж прорывался наружу. Просыпались нервные окончания, убитые, казалось, навсегда.

— Имя-то я знаю, — задумчиво ответил герцог. — Но… не посетуйте, Эдгар, вам его не скажу. Предпочитаю подобных мастеров сохранять исключительно для себя.

Поклонившись, цирюльник сдержал вздох разочарования. Жаль, жаль, у подобного медикуса он был бы не прочь поучиться. Среди его клиентуры были жертвы прошлых дуэлей, сражений, несчастных случаев, оспы — люди со «сложными», как говаривал мастер, лицами, требующими особого внимания, и далеко не все были столь терпеливы и выдержаны, как его светлость. Правда, высочайшее имя защищало Эдгара от возможных побоев со стороны раздражённых утомительной процедурой клиентов, но не могло оградить от уменьшения оплаты или энергичного негативного высказывания, задевавшего самолюбие мастера.

Его светлость вернул зеркало и изволил снять с мизинца кольцо с изумрудом.

— Хороших вестников принято благодарить, Эдгар.

И ушёл, улыбаясь, не дослушав цветастой ответной речи «мастера поющих ножей».

… Он осторожно подсел к спящей девушке. Наклонился — и нежно тронул губами её губы. И снова, как вчера, его накрыло волной аромата невинности и чистоты. Так он и думал…

— Моя, — шепнул он спящему ангелу. — Моя женщина. — И пусть только кто попробует её отнять.

* * *

Джеймс Вильям Гордон, посол бриттской империи, со вчерашнего утра находился в состоянии тихого бешенства.

На судьбу герцогской шлюшки ему было, в конечном итоге, начхать — с кем она только не путалась — но вот унижения и битья по носу, хоть и в переносном смысле, самолюбивый бритт не любил. Ах, как его вчера макнули, как макнули… А главное — были у него касательно Анны планы — пристроить в свиту будущего Её Величества… Король Вильям, да простится Гордону некая вольность в мыслях, дышит на ладан, вдовец, наследников после себя так и не оставил, кроме Екатерины, дочери от первого брака, что сейчас в опале… Старый венценосный упрямец не может смириться с тем, что трон займёт дочь то ли его, то ли покойного брата, по наследству от которого в своё время спешно досталась ему вдова… Но по Уложению о престолонаследии — быть королевой Екатерине, больше некому. Не забытой же всеми Бетт, в самом-то деле, незаконнорожденной выскочке, прозябающей ныне на задворках Бриттании, в полуразрушенном замке… Не особо-то казна тратится на её содержание, говорят, у бастардки на обед бывает порой лишь кусок оленины да полкаравая хлеба, а уж чем она кормит немногочисленную дворню — вообще непонятно.

Будущей королеве Екатерине посол намеревался рекомендовать Анну в качестве фрейлины — и первой ласточки «летучего отряда», коий нынешняя принцесса намеревалась завести, подобно своей прабабке Медичи. Сие подразделение должно было формироваться из первейших красавиц, обременённых исключительно авантюрными наклонностями и тягой к приключениям особого рода, но отнюдь не нравственными и моральными устоями. Сбор информации, влияние на государственных мужей, манипулирование — да мало ли для чего можно было использовать данных валькирий, поле деятельности было необъятно. Соответствующий золотой ручей, стекающий в карманы покровителей ласточек, обещал быть весьма изобильным, и посол намеревался периодически к нему прикладываться — в меру своей скромности, разумеется.

А теперь эта почти материализованная, практически подготовленная статья доходов оказывается недоступна — из-за отсутствия его личного вклада в виде подходящей претендентки. И какой претендентки! Увести такой кус из-под его носа…

Гордон не мог этого простить, как и прилюдного унижения, пусть даже мало кто догадывался о его истинной подоплёке. А потому — после нескольких часов тайной истерики и распития в одиночку полубутылки бренди призвал одного маленького незаметного человечка. Из тех, которых весьма трудно распознать в толпе, запомнить, узнать в дальнейшем, а главное — говорил пришедший без проклятого акцента, прекрасно болтая на нескольких местных варварских наречиях. Умный проныра, из тех, какие в любую щелку влезут без мыла, а вылезут с ворохом нужных сведений.

Приняв ледяную ванну, протрезвев, посол составил для человечка подробные инструкции. И направил в Сар. Дабы разведать, прощупать, выяснить — что это за девица Марта, о которой посол знал до недавнего времени только со слов Анны — да и то немного: что есть в деревушке, принадлежащей её дяде, девка, имеющая наглость походить как две капли воды на неё, герцогиню… Бастардка, что ли? Нечего было папаше или дяде полукровок плодить, могли бы и подумать, прежде чем семенем разбрасываться, что ни к чему это. На самом-то деле, как понял бритт, самовлюблённую бабу возмущал сам факт, что на той же земле живёт и здравствует её недозволенная копия, ест, пьёт, дышит… и даже при нулевой вероятности того, что они когда-нибудь встретятся, знание это отравляло Анне существование.

Речь-то о двойнике зашла случайно. При планировании бегства Анны из Эстре посол сам высказал мнение, что хорошо бы навести погоню по ложному следу, подставив «куклу» — кого-нибудь в похожем платье, да ещё для пущей достоверности — с уликами рядом. Ведь те, кто будут разыскивать герцогиню, получат только устное её описание, а насчёт портретов — пусть уж она озаботится перед акцией, чтобы в замке не сталось ни одного её изображения. Найти бы женщину, хоть немного схожую лицом и фигурой с её светлостью и, желательно, умом недалёкую и такую, чтобы особо не хватились. Можно и не тратиться: оглушил — главное, не до смерти, пусть запирается, доказывает, что она не беглянка, улики-то налицо. А на допрос, особенно если объект всё отрицает, требуется время. Подстава эта надолго отвлекла бы погоню от настоящей беглянки и дала бы им дополнительное время. Поскольку, кроме основного сейфа в кабинете его светлости, был ещё один тайник, в опочивальне, который тоже весьма интересовал Гордона. Но в отсутствие хозяина вход открывался лишь доверенным слугам, подкупить которых без невозможности себя выдать было нереально, да ещё — каким-то образом любимой жёнушке. Исходя из факта давным давно остывших супружеских отношений, можно было предположить, что, поскольку, более года муж и жена не заходили на половину каждого, герцог вряд ли всерьёз задумывался о возможности визита светлейшей в его спальню.

В ночь, единственно возможную для побега, Анна не успевала туда заглянуть: амулеты, направленные на обезвреживание магической защиты сейфа, действовали не более пяти минут. Всё же чары накладывались ещё во времена, когда герцог был в полной магической силе, и за это время лишь немного ослабли. Вскрыть их было нелегко, даже силами лучших магов бриттской империи. Времени хватало на то, чтобы выгрести документы, наскоро отобрать более-менее нужные, впихнуть всё назад и замести следы — дабы покражу не обнаружила прислуга, с утра пораньше наводящая порядок в хозяйском кабинете. А вот когда обнаружат — что ж, тогда рвение его светлости в поимке беглой супруги выманит его из дому, это точно. А не выманит…

Гордон импровизировал на ходу. Вот тогда и пригодится «кукла». Нужно только для страховки немного усилить производимое впечатление, но так, чтобы о наличии магии нельзя было догадаться. Аккуратно навесить толику притягательности на любой предмет, носимый долгое время самой герцогиней и пропитавшийся её природной энергетикой. Сделать из него манок, который стучал бы в головы людей: Я здесь! Это я! Вы меня нашли! И навесить на жертву.

…Кто же знал, что дура Анна нацепит «кукле» собственное обручальное кольцо! Символическое освобождение от цепей, не иначе… Ох, дура… А кольцо оказалось с именной печатью — незримой, конечно, но, похоже, именно оно служило допуском в хозяйскую спальню, и не удивительно, что попытка Анны тишком пробраться в покои мужа, пока тот дожидался в тюрьме схваченную «жену», завершилась провалом. Гордон не знал подробностей — его осведомитель, пристроенный лакеем в Гайярд, после той ночи так и не объявлялся.

…Не слишком щедрой рукой Джеймс Вильям Гордон отсыпал своему резиденту золота.

— Узнайте об этой девке всё, — сказал сумрачно. — Чья, откуда, возможные слухи, связанные с рождением. Кто родня, есть ли любовник или жених, какова вообще… — посол неопределённо пошевелил пальцами в воздухе. — … из себя. Раскопайте всё, что можно.

А там видно будет, продолжил мысленно. Найдём и к ней подходцы. И кто знает — может, обычную деревенскую дурочку легче будет прибрать к рукам, и через неё — дёргать за ниточки её высокого покровителя? Вот тогда-то представитель Его Величества Вильяма, а, возможно, в дальнейшем и Её Величества Екатерины припомнит герцогу всё…

…Это было вчера. А нынешним утром, когда мастер Эдгар только принялся намыливать щёки его светлости, когда Марта сладко спала, успев проснуться на рассвете и снова заснуть счастливой, когда братья во Христе, руководимые отцом Бенедиктом, уже зачитали первые молитвы — маленький человечек Джон Клеменс, а по здешнему — Жан Клеман тихонечко спустился в общий зал постоялого двора. Чтобы, как и полагается скромному путешественнику, запросить у доброй хозяюшки хороший завтрак на дорогу, ибо когда ещё выпадет случай перекусить, кто их знает, эти деревенские гостиницы, что там подают, да и готовят ли вообще… А тут — вкусно, прямо-таки по-домашнему, обстоятельно рассуждал он, дожидаясь скворчащей сковороды с колбасками и яичницей с луком, с ломтиками отваренного земляного яблока. До Нанта, куда он добирается, ещё дня два пути, найдутся ли по дороге приличные постоялые дворы, вроде «Индюка и кастрюли», где ему удалось нынче столь хорошо провести ночь?

Смуглая весёлая хозяйка, свежая, как едва раскрывшийся бутон холландского тюльпана, шутливо погрозила гостю пальцем и поинтересовалась, вогнав в краску: разве приезжий господин спал не один? Ночь «проводят», коротая в любовных забавах с дамой, а ежели в одиночку — так это просто почивают… И тотчас отвлеклась на моложавого синеглазого красавца, неторопливо спускающегося в зал — причём, не со стороны общей галереи и комнат для постояльцев, а прямёхонько с избранной половины хорошенькой вдовушки. Судя по заблестевшим глазам красотки, уж эта нынче явно не скучала…

Прелестная Анетта, памятуя о своих обязанностях, принесла Клеменсу завтрак и только тогда заторопилась к своему почётному гостю. Да с таким рвением принялась его обхаживать, будто кто собирался отбить; хоть, вроде бы, обе девицы, что подрабатывали здесь время от времени, не должны были появиться раньше вечера. Бритту не нужно было уточнять, так ли это: порядки в подобных придорожных заведениях были везде одни и те же. Впрочем, «Индюк и кастрюля» на общем фоне выделялся: наличием не хозяина, а хозяйки. Женщине, конечно, трудно было бы вести одной собственное дело, да и опасно, но, похоже, у неё были покровители… вроде этого красавца с военной выправкой.

Дворянин, при шпаге, нужна-то ему простолюдинка! А гляди-ка, сумела его Анетта подцепить, что ни говори — баба не промах! Как он вчера окоротил разбуянившуюся солдатню, да чуть лейтенанта не прикончил… Джон тогда подумал: ну всё, конец синеглазому выскочке! Так нет же, тот с лёту угостил лейтенанта парой уколов в плечо и в бедро — несильных, больше показательных, выбил шпагу, а потом распил с ним мировую, да так славно, что офицер до комнаты сам не дошёл — его рейтары доволокли. Судя по тому, что самих шатало — так и заснули все вповалку. А с синеглазого как с гуся вода, будто и не пил вовсе. И не блудил оставшиеся полночи с этой… Анетткой, чтоб ей, теперь она в сторону Джона и не взглянет…

Бритт наклонился над сковородой, заедая зависть аппетитно поджаренной колбаской. Горячий жир так и брызнул из-под зубов. Маленький человечек поспешно потянулся за кружкой и обнаружил её отсутствие: поесть-то он заказал, но вот, заглядевшись на хозяйку, совсем забыл о питье. А острая, солёная, горячая пища настоятельно требовала залить себя чем-то холодным, желательно шипучим…

— Нехорошо начинать день без доброго свежего сидра, брат мой, — прогремел рядом замечательный бас, и от неожиданности человечек подпрыгнул на скамье. Невесть когда успевший подсесть напротив могучий монах не менее могучей рукой уже наполнял прекрасным искрящимся напитком из запотевшего кувшина глиняные кружки. Братолюбиво придвинул одну щуплому соседу, и Джон с благодарностью сделал первый освежающий глоток. Спохватившись, прижал ладонь к сердцу, вежливо поклонился.

Монах благодушно отмахнулся и припал к своей кружке. Не менее кварты излюбленного напитка Карла Великого единым духом перекочевало в монашью глотку. Отче от души крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони, не спрашивая, подхватил со сковороды пальцами ещё пузырящуюся колбаску, смачно хрустнул поджаренной шкуркой. Агент бриттанской империи лишь робко моргнул в ответ на такое самоуправство.

— Не стоит благодарности, брат мой. — Пошарив глазами вокруг и не найдя ничего похожего на полотенце, монах извлёк из недр поношенной, но добротного вида сутаны платок величиной с простыню и с удовольствием вытер пальцы. Он вообще всё делал с удовольствием, словно смакуя каждое мгновение. Повернулся к хозяйке, немало не смущаясь её занятием. — Эй, девочка, отвлекись от своего голубка, подойди к добрым людям! Или ты не видишь, как несправедливы небеса? У одного из нас — только еда, у другого — лишь питьё, давай-ка, уравновесь нас, пока мы не принялись шерудить по твоей кухне сами!

— Вольно ж вам, святой отец, — буркнула вдовушка, не особо торопясь слезать с колен синеглазого ухажёра. Однако тот с улыбкой что-то шепнул ей на ухо, и красотка неохотно встала. — Желаете того же, что и этому господину, или вам чего постного?

— Да день-то сегодня обычный, скоромный, а в дороге монасям разрешается послабление, так что неси что посытнее, красавица, — ответствовал сосед, и Клеменса это ничуть не удивило. О вольности местной монастырской братии ходили легенды, как, впрочем, и об их духовном водителе, но сколько в этих легендах было истины — неизвестно. Скорее всего, молва значительно преувеличивала подвиги бенедиктцев на духовной стязе, а пороки преуменьшала, ибо разве позволительно монаху вкушать скоромную пищу даже не в постный день? Для смиренного служителя божьего что ни день, то святая пятница, с постами и молитвами, и умерщвлением плоти… Нынешний представитель неизвестного монастыря этой самой плоти имел, по разумению агента, чересчур много… но вдруг показался маленькому человечку чрезвычайно симпатичным. Ах, как бы он сам хотел быть таким: большим, широкоплечим, полным внутреннего спокойствия, чувства собственного достоинства, а главное — свободным, не отвечающим за свои поступки ни перед кем, разве что перед настоятелем, да и то — в редкие дни пребывания в родных стенах…

Человечек мотнул головой, отметая внезапный приступ жалости к самому себе. Что это вдруг на него нашло? И, приложившись в очередной раз к широкой обливной кружке, глянул на смиренного повнимательнее. Да так и сделал стойку, мысленно, конечно.

Его сосед и синеглазый красавец буравили друг друга взглядами настолько недружелюбными, что, казалось, вот-вот — и у них задымятся волосы. Впрочем, у дворянчика они были скрыты под шляпой, у монаха практически отсутствовали — при наличии блестящей тонзуры тлеть было почти нечему. Обстановку разрядила Анетта, водрузив перед служителем господним блюдо с роскошным жареным каплуном. При сотрясении деревянной посуды об стол румяная зажаристая корочка на мясистой грудке треснула, брызнув прозрачным соком и паром, да так аппетитно, что вроде бы позавтракавший бритт почувствовал лёгкое головокружение от внезапно проснувшегося голода и даже покосился на соседа с некоторой злобностью. Умудряются же некоторые обойти закон, прикрывшись «послаблениями»… Интересно, а платить этот обжора чем будет? Собранной накануне со вдов и сирот лептой на восстановление какого-нибудь очередного заброшенного храма? Вот прощелыга! И колбаску у него умыкнул… Сидр сидром, а спросить не помешало бы.

— Раздели со мной трапезу, брат мой, — кротко обратился к нему монах. — Сердце моё разрывается при мысли, что не могу поделиться сей прекрасной снедью со всеми сирыми и убогими; но ты ведь — один из скромных малых сих, за которых мы усердно молимся, вот я и приветствую в твоём лице тех, до кого не могу дотянуться.

И собственноручно разодрал ароматную тушку на части, голыми руками, словно птичка не была вытащена только-только из печи. Здоровенных полкурёнка, лишь малость помятые мощными дланями, шлёпнулись, за неимением тарелки, на опустевшую к тому времени сковороду. И сам, не заморачиваясь отсутствием лишней посуды, придвинул к себе поднос со второй половиной каплуна и смачно захрустел хрящиками. Похоже, поделил он по-братски, но не по комплекции: щупленькому соседу за глаза хватило бы и крылышка.

Клеменс оценил. И невольно почувствовал стыд за недавнюю жадность.

Отказаться от подобного радушия не хватило бы ни сил, ни воспитания. Тем более — вечно голодному агенту на побегушках, которого всю жизнь только ноги и кормили, а платили… Скупо платили, скажем честно, не очень-то Бриттское посольство жаловало тех, кто на него работает, но выхода у Джона-Жана не было: давным-давно поймали его на нескольких грешках, за которые не погладили бы по головке и здесь, и в Бриттании, вот и приходилось отрабатывать и терпеть.

Он с наслаждением вгрызался в сочное мясо и думал, что давно уже не ел так славно. До чего же хорошие люди эти галлы, и почему он их не любил? Все прекрасны: и этот добрейший монах, даром что католик, и эта смуглая черноволоса вдовушка… И правильно она делает, что вокруг себя стольких мужчин собирает, не всем же, как ему, жить и трястись над каждым словом, каждым шагом… И этот синеглазый хорош, молодец, берёт от жизни всё, так и надо, свободен, независим, и ни перед кем не отчитывается… про кого-то он совсем недавно тоже так думал… Господи, на всё твоя воля, но как же хорошо жить на свете рядом с такими людьми, век бы здесь оставался, зачем ему куда-то ещё ехать, в какой-то…

«Я не хочу в Сар!» — шепнул он сам себе. Казалось, негромко. Но добрый безымянный брат во Христе — да, брат, хоть и католик! — озабоченно склонился над ним.

— Ты что-то сказал, друг мой? Не нужно ли тебе помочь?

— Я не хочу в Сар! — громко повторил Смит. И почувствовал, что вот-вот разрыдается. — На чёрта мне сдалась эта девчонка, я её даже не знаю! Я… я устал, я не могу больше, я…

Он уронил голову на руки и всё-таки заплакал. Невыносимо жалко было жизни, растраченной на пустяки и лизание господских пяток, жалко оттоптанных за годы хождения собственных ног, жалко семьи, которой он так и не обзавёлся, друзей, которые рано или поздно от него отворачивались, узнав о позорной службишке. Себя жаль, свою бессмертную душу, всю жизнь так и тлеющую, и ни разу не вспыхнувшую священным огнём…

— Плачь, — сурово и сдержанно сказал монах. — Слезами душа очищается. Это ничего, брат мой…

Он вздохнул и погладил Джона Клеменса по голове. И ладонь его, тёплая, похожая на отцовскую, вкусно пахла жареным мясом, ладаном и вербеной.

— Не совсем, значит, пропащий, ишь, как тебя прорвало. Доброе слово, хороший кусок — и ты уж поплыл. Что ж тебя, как щенка, пинали, кто ни попадя…

«Как щенка, и впрямь!» — хотел повторить за ним агент — и не смог. Язык не поворачивался. Глаза закрывались сами собой.

— Пойдём-ка, голубь мой…

Монах подхватил его подмышки, без труда поднял, как младенца.

— Хозяюшка, где там его комната? Проводи-ка.

— Ох… — Вдовушка даже перекрестилась. — Что это с ним?

— От хорошей еды да от доброго слова тоже захмелеть можно… — туманно ответил святой отец.

Снёс сомлевшего агента наверх, в его комнатёнку, уложил на кровать, прислушался к дыханию. Прикинул что-то в уме, нажал несколько точек на шее и на темечке маленького человечка. Покивал сам себе.

— Так оно вернее будет…

Вышел — и запер дверь на ключ. Вернулся в зал.

— Держи, хозяюшка. Да не пугайся так: суток двое-трое проспит аки младенец, не тревожь только, а на обратном пути я его с собой заберу. Нехорошо бросать, запутался человечек… Только воду при нём держи; он, если и будет просыпаться, так от жажды. Вот тебе за труды.

И наградил вдовушку настоящим золотым талером. А потом и братским щедрым поцелуем в сочные губы. Та чуть не ахнула от внезапной истомы.

Скромный служитель божий спокойно встретился взглядом с синеглазым. На этот раз смотрели они друг на друга по-иному. Цепко. Оценивающе.

«Со мной такой номер не пройдёт», — словно предупреждал синеглазый.

Монах усмехнулся. Не торопясь, прошёл к выходу. У самых дверей двое мужчин сошлись вместе. Одного роста. Одной примерно стати. Чем-то неуловимо похожи.

— Брат Тук? — чуть поклонился синеглазый.

— Господин Модильяни? — неуловимо быстро святой отец перешёл на светский тон.

— Вы же понимаете, что… — капитан выразительно приподнял бровь. Монах утвердительно кивнул.

— Мы оба едем в Сар, брат мой. Не так ли?

— И, похоже, цель у нас одна. Но я не могу позволить вам вмешаться.

— А почему, собственно, сударь?

Два взгляда снова скрестились. Уважительно. Понимающе.

— У нас нет помыслов — навредить кому-то, — мягко сказал монах. — Мы, как и вы, любим эту страну и заботимся о ней. И нам небезразлично, кто находится рядом с сильными мира сего.

— Доказательства вашей лояльности? Вы же понимаете, что у меня — те же цели, в сущности.

Капитан Винсент смотрел уже не в глаза собеседнику — а в переносицу. Хороший приём, позволяющий и удержать внимание, и не поддаться на возможное гипнотическое влияние. Хоть он и достаточно устойчив к подобной магии, а рисковать не стоит.

Монах снова усмехнулся.

— Вы не из той категории людей, капитан. С вами пришлось бы действовать по-иному, но… Есть ли необходимость?

— Сотрудничество? — помедлив, уточнил Винсент.

— Почему бы и нет? Предлагаю: по крайней мере, не мешать друг другу. Я устранил бриттанца — и в этом мне помогли мои навыки. Как знать, может, в недалёком будущем и вы примените свои. И мы будем квиты. Каждому из нас нужно вернуться живым и с определёнными сведениями.

— Касательно сведений, — капитан задумчиво потеребил светлую бородку. — Как вы себе это представляете?

— Господин Модильяни, я могу лишь повторить то, что вы сами собираетесь предложить.

— Делёж?

— Делёж. Всего, что узнаем. А уж потом каждый сам решает, что ему с этими сведениями делать.

В который раз они посмотрели друг другу в глаза.

— Вы ведь тоже чувствуете опасность, — внезапно сказал капитан. — Я не ошибся?

Монах кивнул. Не будь этого предчувствия — чего-то тревожного, н е н о р м а л ь н о г о впереди — как знать, предложил бы он объединить усилия? Брат Тук был хороший менталист, хоть и не ясновидящий, у него был несколько иной профиль. Но некая часть его тела так и чувствовала грядущие неприятности, причём, весьма крупные, справиться с которыми в одиночку было бы трудно.

Капитан Винсент Модильяни менталистом не был, но чутью своему доверял. А сейчас оно ему просто вопило: вот-вот — и сдвинется неведомая пока л а в и н а! справиться с которой в одиночку будет трудно. Не стоит пренебрегать помощью бенедиктианского воспитанника.

Они с монахом крепко пожали друг другу руки и вышли.

Аннета шумно выдохнула и осела на ближайшей лавке. Да будь она неладна, эта работёнка! Так и до первых седых волос недолго. А ну, как сцепились бы эти двое? Точно до смертоубийства дошло бы. Капитан — первая шпага в Галлии, а этот… Тук? Слыхала она от того же Винсента, как тренируют святую братию, что цепи руками рвут и железными прутьями себя протыкают — и хоть бы что…

И всё же — служба у неё была интересной. А что? Муж под бочком, здесь же, поваром… Это она для других вдова, потому как при свободной женщине и болтают свободнее, много чего можно услышать в приграничье. Она запоминает самое интересное, а капитан время от времени захаживает, аманта из себя строит, чтобы её «репутацию» поддерживать да узнать, нет ли свеженьких новостей. Зачем всё это обычной трактирщице? Вроде, место — доходное, денежка всегда в кармане бряцает, и сама себе голова, потому как муженёк — телок, под пяткой сидит и не шевелится. А только — скучно жить бывшей капитанской дочке, привыкшей с малолотства к палубе под ногами. После вольного неба и океана, после далёких шумных заморских портов прозябать здесь, в четырёх стенах было мучительно. Папаша, царствие ему небесное, думал: пристроил дочурку замуж за осёдлого человека, сделал доброе дело, нечего девке по морям шататься, пока малявка была — матросня её и не трогала, а как расцвела… Спокойнее, на твёрдой-то земле.

Спокойнее-то, оно конечно так. Первое время. А потом одолевает тоска — хоть волком вой. Уже бежать однажды надумала, уже одежду матросскую подбирала — чем черти не шутят, нарядиться юнгой да по папенькиным стопам. Говорят, в южных морях даже женщины-флибустьеры есть, одна из них — знаменитая Аннет Бони. В том, что пиратка носила одно с трактирщицей имя, виделся знак судьбы.

Да только однажды заглянул к молодой хозяюшке усталый синеглазый капитан рейтаров. Пристроил свою команду на отдых, сам уселся в уголке за кружкой хорошего редкого вина — о с о б о г о, для почётных посетителей, и долго наблюдал за хозяйкой. И не прелести подмечал… хоть и о них потом разговор был… а больше — как могла ловким тычком пресечь поползновения забулдыги к халявному стакану или полной хозяйской груди, как отбривает острым словом безбожно пошлящих лесорубов, как по одному жесту меняются блюда, освобождается стол более важному посетителю, пресекаются вышибалой драки. Пригласил к себе, поговорил… и жить стало намного интереснее. И даже какой-то просвет впереди наметился. Стало казаться, что и впрямь — свет клином не сошёлся на этой стойке и муже-размазне, что вот-вот поманит впереди белый парус и чёрный флаг с весёлым… как его…

Только надоело ждать. Пока это господин Винсент увезёт её в столицу для «настоящего дела», как обещал… Вот же он, Случай, сам в руки просится, и упускать его — глупо.

Пойти принести воды тому малышу. Будет интересно, если он очнётся раньше, чем монах говорил, и окажется каким-нибудь шпионом, а она выведет его на чистую воду… нет, соблазнит… нет, убежит с ним… Плевать, что маленький да плюгавенький. Главное — пусть на своих хозяев выведет, а там она разберётся, стоит иметь с ними дело или нет. В любом случае, этот Жан поможет ей зацепиться в Эстре, а уж потом…

Прекрасная «вдовушка» решительно тряхнула головой. Нежданная идея цепко засела в её хорошеньких кудряшках. Точно. Разоблачить, соблазнить и убежать, а дальше видно будет. Не маленькая, не пропадёт. Лишь бы проснулся раньше, чем эти двое вернутся. Маленький, несчастненький, а поди ж ты… господин Случай.

* * *

— Вот она, граница владений де Бирсов, — капитан Винсент указал на ряды куманики, справа и слева от дороги отсекающие поля со свежей щёткой стерни и снопами яровой пшеницы от тощих, припавших к земле колосьев ячменя, который никто и не думал убирать. — Не наводит на размышления, брат Тук?

Они ехали бок о бок по широкой дороге, рассекающей поля с лоскутами крестьянских наделов. Два всадника, с виду совершенно безобидные, а что у одного шпага и пара пистолетов за поясом, а у другого под рясой угадываются пластины лёгкого доспеха — так то предосторожности ради, всяк поймёт, кого только в пути не встретишь… Ко всему надо быть готовым.

Монах лишь скорбно качал головой при виде наделов, один другого хуже.

Вряд ли этой осенью в здешних краях наварят много пива. Совсем плох ячмень. Этот бы успеть собрать, пока весь не осыпался…

Всего через лье пути стало ясно, что и молодым вином здешний народец не побалуется. Виноградники запаршивели, мелкие гроздья кукожились, будто их живьём развесили вялиться на изюм; из таких уже не потечёт живительный сок. Зрелище, шаг за шагом открывающееся путникам, удручало. Половина полей, да и лугов были вытоптаны охотниками, не удивительно, что на таких вот пастбищах еле бродили коровёнки с запавшими боками и выпирающими рёбрами. С бурёнками соперничали в худобе местные хрюшки, давно уже отпущенные на свободный выгул и взрывшие в поисках прошлогодних желудей подножия редких дубов, отчего те понемногу хирели. На овцах, что бледными тенями бродили по чахлым зеленям, казалось, нечего было стричь. А уж люди-то…

Допрежь того, как достигнуть Сара, капитан со спутником миновали две деревушки — небольшие, дворов на дюжину. Живых дворов. Ещё столько же изб зияли провалившимися крышами с растащенной гнилой соломой, пустыми оконцами, лишёнными даже бычьего пузыря, раззявленными дверными проёмами. Измождённые подобия людей в каких-то обносках, копошащиеся в убогих огородиках, мало напоминали своих дородных и цветущих соседей-селян. Они молча провожали всадников пустыми взглядами, в которых не было даже безнадёжности.

В первом же селении монах кинул на порог более-менее целого дома несколько серебряных монет. Всё правильно, мрачно подумал капитан, пусть староста разбирается, сколько кому здесь выделить, он-то нужды людишек знает. Может, и не выделит, а налоги заплатит за деревню, наверняка недоимка за ними. С чего платить-то, когда и тот урожай, что еле-еле с божьей жалостью вызрел, убирать почти некому? Не этим же высохшим старикам и подросткам…

— Это всё капля в море, брат Тук, — заметил он, скрепя средце, после очередного пожертвования монаха. — До ближайшего визита баронского управляющего, вы же понимаете… Он всё отберёт. Добро, если догадаются потратить сразу, хотя бы у соседей хлеб закупить… А ваш кошель не бездонен, да и мой тоже.

— Самое страшное, что они уже не просят, — пробормотал монах. — Они смирились… Видели их глаза? Божьи создания, венцы творения не должны взирать на мир такими глазами. А дети?.. Капитан, у меня не было времени на подготовку; но вы, как человек бывалый, наверняка всё узнали о месте, куда мы едем. Скажите, что послужило причиной столь бедственного положения, не побоюсь сказать — нищеты? К великой скорби своей признаюсь: в этих краях я не бывал, иначе обратил бы внимание власть имущих на вопиющее пренебрежение барона своими обязанностями землевладельца. Нет, я понимаю, был бы неурожай, три года засухи или болезней, не приведи господь… — Он перекрестился. — Но вот буквально в нескольких лье — изобилие и благоденствие, а что мы видим здесь? Что происходит, брат мой?

Полуживое селение осталось позади, но вновь открывающиеся пейзажи по-прежнему не радовали. Капитан мог бы просветить монаха, что любители охоты с соседних земель за небольшую мзду баронскому управляющему развлекались на чужих угодьях, не только практически переведя дичь в местных лесах, но и изрядно попортив пашни. Но… Он предпочитал отвечать прямо, не уклоняясь от заданного вопроса.

— Почти угадали. Три года засухи, а затем чума и оспа, брат мой, — ответствовал жёстко, стараясь не допускать сострадания в своё сердце. В излишних количествах оно могло помешать задуманному. — Не старайтесь вспомнить, это было много лет назад.

Уж, безусловно, он подготовился. Тем более что многое, хоть и увиденное мельком, ему не понравилось ещё во время первого визита в Сар, о коем он счёл нужным затребовать информацию, едва доставив арестованную «герцогиню» к супругу. Бдить у дверей в кабинет, отслеживая малейшие нюансы светлейшего рыка, пришлось недолго, благо Жильберт не тянул с разбирательством. А затем и вовсе пришлось уехать, но перед тем капитан успел озадачить коменданта несколькими странными запросами. С ответами на которые наскоро ознакомился перед отъездом в Сар.

— Погодите-ка. — Брат Тук брови. — Да, были записи о суховеях и неурожаях, после которых ещё и чума прошлась по селениям, но случилось это, дай бог памяти, лет пятнадцать тому назад, ещё при старом герцоге? И с того времени Галлия нашла в себе силы оправиться и расцвести.

— Благодаря верным решениям его светлости-старшего. — Капитан сухо кивнул. — Напомнить вам основные моменты?

— Я знаю их, брат мой… — Святой отец погрузился в раздумья. Чёрный, без единого пятнышка жеребец под ним, настоящий рыцарский тяжеловес, замедлил ход, почуяв изменения в настроении хозяина. — Да-да, положение дел сложилось таково, что, как ни странно, выжившие после божьего бича оказались в куда лучших условиях, чем до него. Освободились земли, и баронские, и крестьянские; безземельные наследники вдруг узнали, что они богаты, потому что при принятии родительских вотчин на пять лет освобождались от обязательных повинностей, воинских и налоговых, более того — получали разовое, но существенное вспомоществование из казны — подъёмные, так сказать. Но на условии…

Капитан Винсент приподнял указательный палец. Вот сейчас вы сами всё и скажете, брат Тук…

— На условии бесплатной передачи свободных крестьянских наделов в пользу уцелевших селян, так? — Монах утвердительно кивнул сам себе. — Ну да… Смелые люди называли этот указ настоящей реформой. К тому же, при новом межевании учитывалось не количество членов семьи мужского пола, как раньше, а вообще все, включая новорожденных младенцев, кои рождались вопреки всем недородам и болезням… Именно на этих условиях были предоставлены так же за счёт казны семена для нового посева, выписаны из Италии свежие лозы для виноградников, черенки олив, садовых деревьев… Выходит, здешний барон на это не пошёл?

— Жадность и высокомерие, брат Тук. И, пожалуй, гордыня. У старого барона оставался на тот момент единственный наследник мужского пола — нынешний де Бирс. Седьмой сын в семье, которому вообще не на что было рассчитывать, вот он и не возвращался из походов — дабы стяжать в боях не сколько славу, сколько землю и богатство. Да только рыцарь из него оказался никудышный, такое бывает. Делиться со смердами тем, что внезапно свалилось ему на голову после смерти отца и братьев, не захотел, да и счёл ниже своего достоинства, — сухо сообщил капитан. — К тому же, в то время он был достаточно богат, и что мог — вложил в поправку дел. Какое-то время ему хватало.

…А потом в замке подросла единственная племянница, золотоволосая красавица Анна, услада стареющего распутника, и все доходы стали уходить на удовлетворение её прихотей. Этого Винсент, конечно, не озвучил. А потом — барона призвали на очередную войну, откуда он вернулся уже не на своих ногах, а в специальной карете для лежачих раненых, хоть был и не ранен, а разбит параличом после лечения нехорошей болезни. Вылечиться-то он, говорят, вылечился, да только поздно, недуг проник слишком глубоко, перед изгнанием успел много порушить. Затем, говорят, барон долго буянил, даже лежачий, всё звал свою драгоценную Анну, никак не мог поверить, что она больше не вернётся. Теперь ему было дело только до себя.

Кто уж там нынче управлял делами, сколько наворовал и как использовал ворованное — Винсент намеревался узнать в самом ближайшем будущем. Оставлять всё как есть, он не собирался. У него были на то полномочия, их-то, оказывается, не зря направил он в замок Бирса ещё до рассвета, пока брат Тук видел последний сон…

К месту назначения они добрались около полудня.

Сар смотрелся не столь ужасно, как виденные ими ранее деревушки. Сказывалась близость к хозяйскому замку: здесь и народу жило больше, и, должно быть, были свои мастера и мастерицы, что работали не только на барона, но и излишек от трудов своих могли свезти на ярмарку… Во всяком случае, даже издалека было заметно, что часть крыш покрыта не соломой, а черепицей. А ребятишки, что встретились всадникам на самой окраине, одеты были не в рванину, а во вполне сносные, хоть и поношенные крепкие льняные рубашонки. Хворостинами мальцы гнали к деревне двух гусей, не особо упитанных — можно сказать, слишком поджарых, но, должно быть, именно по этой причине довольных жизнью. До традиционных рождественских гигантов им было далеко. Заметив приезжих, оба пацана, не сговариваясь, рухнули ниц, каждый на своего гусёнка, да так и замерли. Было ясно: сбежать они не надеялись, но птиц не отдадут, разве что под страхом смерти.

— Не надо бояться, дети мои, — ласково прогудел брат Тук и подкрепил слова действием, кинув каждому по мелкой монетке. Пацаны цапнули денежку на лету, сунули каждый за щёку и шустро поднялись на ноги. Птиц они держали на руках, как барышни крошечных собачек.

— Чё гошподам надо? — прошепелявил один. Подношение волей-неволей располагало к вежливости.

Господам надо было каждому своё: монаху — дом местного священника, капитану — дом кузнеца, но жизнь вносила непредвиденные коррективы в первоначальные планы.

— Рейтары здесь? Давно? — отрывисто спросил капитан.

— Солдаты, што ли? На конях? С пиштолями? Не, не ждесь.

— Не здесь, — украдкой выплюнув монетку в кулак, поспешил вмешаться второй малец. — В замок с утречка приехали. Пока там.

— Все? — Капитан подпустил в голос строгости. Пацан насупился.

— Дык… сюды почти никто не вернулся. Девки-то попрятались, чё тут делать-та?

— У штарошты один сидить, — деловито доложил первый. — Ага. Ишо один — у паштора, и ишо…

— … у кузнеца, — торопливо досказал товарищ. И оба требовательно протянули грязные ладони за мздой, раскусили, что вреда от проезжих не будет, напротив — можно поживиться. Капитан задумчиво повертел серебрушку, ловко перегоняя её меж пальцев. Монах неодобрительно покачал головой.

— Нехорошо, отроки, в столь юном возрасте заниматься стяжательством. Вознаграждение нужно заработать. Проводите-ка нас…

— В замок, — перебил капитан. — Отче, дела наши частные могут обождать, назрели иные, безотлагательные, в коих ваша помощь окажется весьма кстати. Вы нужны мне в замке. Как независимый свидетель.

— Хм. — Монах словно бы рассеянно повёл плечом, и под сутаной послышался явственный шорох металлической чешуи. Пацаны встрепенулись, и, отведя взоры от капитанской шпаги, жадно уставились на могучего подвижника. В кои-то веки в их захолустье столько нового и необычного, а первыми приезжих увидели они! Стало быть, им и быть героями, когда начнут своим всё обсказывать!

— Судя по всему, брат мой, дорога к замку ведёт через центр селения, там обычно и располагается храм. Я прав, сынок? — Мальчишка помладше закивал. — Прекрасно. Дом пастора должен быть рядом. Мы можем заглянуть туда по дороге, это не отнимет у нас много времени.

— А пастор Глюк… — ехидно начал мелкий, но тот, что постарше, вдруг лягнул его босой грязной пяткой. Пацанчик испуганно моргнул.

— Что — пастор? — насторожился капитан. — Ну-ну? — и вновь покрутил монетку. Но ребята лишь зыркнули жадными взорами и отвели глаза. Помедлив, Модильяни выудил из кармана новенький талер.

Мальчишки уставились на сияющий золотой как на невиданное чудо. Хотя — кто знает, может, в этих краях и невиданное… Прижались друг к дружке плечами. Им явно было что сказать, но мешал страх.

— Никто не узнает, дети мои, — твёрдо сказал Тук. — Вы всего лишь покажете нам дорогу, а то, о чём мы поговорим, останется для других тайной. Смелее же! Что-нибудь случилось с моим духовным братом?

На раскрытой ладони, словно орех для белки, капитан Винсент протянул монету старшему. Тот, не выдержав соблазна, цапнул. Уставился заворожённо на профиль короля Генриха.

— Чур, на двоих, — тихо сказал младший. И поднял печальные глаза на Винсента. — Пастор-то наш помирает, ваша… — он запнулся, не зная, как обратиться, — ваша милость, лежит, тётка Дора говорит — уж и не стонет. Уходили его вчера…

— Вчера? — нахмурившись, уточнил капитан. Пастора крепко огрел по голове один из его солдат, это он хорошо помнил, как и то, что от подобных ударов не умирают, разве что отлёживаться придётся. И было это два дня назад. Вроде должен уже придти в себя прыткий служитель божий.

— Ага. Вчерась приходили от барона, двое, так отлупшевали — будь ждоров, — дополнил тот, что с монетой во рту. — Шкажали: и ваш прибъём, ешли проболтаетешь. И ещё с утра приходили. Шовшем убить, жнацицца, ежели не помер. А тут — солдаты на конях понаехали…

— Ага, — подхватил меньший. — Они тех, баронских, заарестовали сразу. Говорят: духов… ага, духовное, говорят, лицо, увечья, под суд сразу… Ихний лейтенант об них мараться не стал, посадил к старосте в подвал, они там так и сидят.

— А дальше?

— А что с пастором? — одновременно спросили капитан и монах. Переглянулись. Пацан, прекрасно помня, от кого получил больше, тому первому и ответил:

— Одного оштавили при швятом отце, шами, — в жамок поехали. Немного пошумели, шлышно было даже ждесь. А паштор… Тётка Дора грит — до вечера не дотянет. Не жилец. Кровью харкает.

— Едем, — монах решительно тронул с места своего коня. — Капитан, наш долг — в первую очередь посетить умирающего.

К тому, чтобы у него перехватывали командование, капитан относился крайне отрицательно. Пришлось даже напомнить себе о недавнем уговоре. Впрочем, с пастором и ему нужно было повидаться, но могло сложиться так, что и без того запуганный, побитый — и, возможно, действительно умирающий служитель церкви узнает его, капитана рейтаров, испугается, что теперь и его арестуют — и тогда из него слова клещами не вытянешь, эти святоши упрямы даже на смертном одре. А вот со своими собратьями они, как правило, более откровенны… Ничего, капитан терпелив и позволит обстоятельствам работать на себя.

— Едем, брат Тук. Эти юнцы нам больше не нужны. Тут все деревни на единый манер, улицы лучами сходятся к церкви, обойдёмся без провожатых.

Дождавшись одобрительного кивка монаха, мальчишки с облегчением вздохнули и брызнули вдоль по улочке, скрывшись вскоре за одним из плетней.

Больше на пути к обители пастора компаньоны никого не встретили. Видать, появление рейтаров заставило попрятаться не только девок. И то сказать, слава о Чёрных всадниках ходила не то, чтобы дурная… Своих людей Винсент Модильяни держал в кулаке крепко и мародёрствовать не позволял, но иногда — на чужой территории — скрепя сердце, предоставлял некоторую свободу действий, понимая, что время от времени поводок всё же надо ослаблять. Но е г о солдаты меру знали, а ещё более того помнили, что подобного жалования, как у них, с которым и военной добычи не нужно, и таких пенсий за верную службу и боевые ранения, им не найти ни в Галлии, ни в соседних государствах. Поневоле будешь благородствовать… Вот только местные жители об этом не знали и потому — таились за хлипкими дверьми и ставнями. Винсент подозревал, что не только скотину, но и цепных псов попрятали: в иных-то местах их c братом Туком резвый аллюр через всю деревню сопровождался бы непрерывным брёхом, а сейчас вместо этого — тихо.

Нищета и здесь сочилась из всех щелей. Жильё изрядно обветшало, причём даже то, что с первого взгляда казалось побогаче: черепица на крышах потрескалась и кое где выпала, прорехи так и чернели, обнажая кое-где рёбра стропил. Судя по заброшенному виду малочисленных овинов на подворьях, далеко не все они использовались по назначению: хлеба и ячменя и здесь недоставало. Даже постиранные рубахи, сохнущие на задних дворах, были настолько чинены-перечинены, что их от чужаков не прятали — вряд ли кто польстится. И это — на землях Галлии… Позор.

Небольшая церковь, аккуратная, ухоженная, окружённая крошечным садиком, стояла посреди всего этого безобразия как мираж-оазис в пустыне. Иначе говоря, в её существование трудно было поверить. Здесь, в юдоли скорби — и островок покоя и благополучия… Должно быть, таким и нужно быть божьему дому, но у капитана возникло стойкое ощущение нелогичности, ненормальности происходящего. Каков поп, говаривали в народе, таков и приход, и по всем статьям выходило: либо Сар, который они только что видели, и есть мираж, наваждение, за которым скрываются сытые и благоденствующие селяне, либо чистые стены, где каждый кирпичик, казалось, был отдраен с щёткой и дорогим мылом, являлись ни чем иным, как оптическим обманом. И то, что не видно было ни единой трещины в стенах, то как ослепительно сверкали цветные стёклышки витража, как хрустально звякнул колокол языком, задетым порывом ветра — тоже казалось мороком.

Домик пастора притаился по ту сторону торца храма, и казалось, что иллюзия райского благополучия цепко накрыла и его своими незримыми тенетами. Если бы не розарий, безжалостно вытоптанный чьими-то сапогами, не разбитое окно первого этажа — явления, диссонирующие столь резко с искусственно созданной идиллией — капитан обратился бы к спутнику, дабы тот прочитал соответствующую молитву для рассеивания злых чар. Сам он помнил единственное «… да расточатся врази его…», но подозревал, что этих нескольких слов будет недостаточно.

Откуда-то с заднего двора, расслышав топот копыт, отозвался ржанием конь. Тотчас в дверях появился оставленный на часах рейтар и отсалютовал начальству. Но не успел отрапортовать, как его потеснила изрядных габаритов особа неопределённого возраста, но вполне определённого пола, хоть и скрытого под мрачными чёрными одеяниями. Впрочем, объёмистые телеса невозможно было спрятать ни под широкими юбками, ни под шерстяным платком-шалью… Впервые за всё время пребывания на земле де Бирса капитан увидел тучного человека. Женщину. Очевидно, это и была та сама «тётка Дора», о которой вскользь упомянули мальчики.

В упор не замечая спешивающегося капитана, она гневно уставилась на монаха и преградила путь в святая святых своим объёмистым бюстом:

— Никогда! Я не пущу к своему брату католика, слышите? Папист — и у одра умирающего пастора! Прочь!

Присутствующий рейтар только крякнул и почесал в затылке. Очевидно, успел натерпеться. А приказа унимать вздорную бабу, да ещё и фанатичку, у него не было, к тому же — кто тогда ухаживал бы за избитым попом? Солдату было приказано — охранять и не допускать попыток ещё одного нападения, не более…

— Стыдись, сестра, — сурово ответствовал брат Тук. И вроде бы не слишком громко, но Винсенту с рейтаром вдруг показалось, что от дыхания монаха поднялся ветер, закружив по булыжникам мощёного двора первые опадающие листья акаций и обдувая седые пряди женщины, выбившиеся из-под чепца. — Католик, протестант… Все мы веруем во единого Господа, Сына его и пресвятую Троицу, чего же более?

Губы женщины задрожали — то ли от гнева, то ли от праведного негодования, но брат Тук не дал ей и слова молвить.

— Ещё четыре года назад, — сказал внушительно и веско, — его святейшество Павел второй совместно с Августом Кингом, внуком преподобного Мартина, приняли совместную буллу. Мне напомнить её содержание, сестра? В приграничных населённых пунктах одинаково законными признаются богослужения и обряды, свершаемые представителями обеих церквей, как Римской, так и Англиканской, а в последнее время к этому списку присоединят и Греческую. Мне дано было видение, что брат мой во Христе пострадал и, возможно, готовится предстать перед Господом, и не тебе, женщина, становиться препятствием в его последнем утешении. Возможно, жажда исповеди уже сушит его, а ты смеешь меня останавливать?

«Тётка Дора» разом поникла и… отступила.

— Пожалуйте, сударь, — прошелестела чуть слышно. И вдруг всхлипнула. Кивком монах приказал ей идти вперёд, сам, обмахнувшись крестным знамением, шагнул следом. Капитан входить не торопился. Ежели всё так плохо — он там лишний, а вот успеть до смерти преподобного, которая, судя по всему, не за горами, и до отъезда в замок, в чём возникла настоятельная потребность, собрать полезную информацию — на это ещё было время. Он подозвал рейтара.

— Рядовой Мишель Арданье, ваша милость, — доложился тот по уставу, и капитан кивнул. Этого малого он успел запомнить. Толковый. Смелый. Сообразительный, хоть и хамоватый иногда. — Приставлен к попу, ваша милость. Чтобы, значит, бдил и не допускал ещё одного нападения. Пастор Глюк, избит вчера, чем-то не потрафил тутошнему барону, вот он и прислал двоих образин, вроде как попугать, а уж потом, говорят, они разошлись. Отметелили отца, печёнки отшибли, кажись — рёбра повредили. Совсем сбрендил этот барон, страха божия не знает…

— Без этого, — прервал Винсент. Какой бы ни был провинившийся дворянин, а критиковать его неблагородному сословию не стоит. Солдат запнулся и понятливо кивнул. Продолжил:

— Прошу прощенья, господин кэп… капитан. Как ещё попик до утра дотянул, непонятно… Мы поначалу, как вы и приказали, оставили Сержа у кузнеца, для погляда и чтобы вас дожидался, потом сюда. Только вошли — а тут эти парни снова заявились. Сперва просто через забор заглянули, в наглую даже не хоронились, потом нас увидали — и драпать, только далеко не уйдёшь, пешим-то… Лейтенант из них всё вышиб: сказали, барон послал их довести дело до конца. Совсем сбрен… Прошу прощения, господин капитан. Этих двоих повязали и к старосте в подвал сунули, до вашего приезда, меня тут приставили, а господин лейтенант поехали с бароном разбираться. Больше никто не являлся.

— Ты-то сам как думаешь, выживет? — поинтересовался капитан. У ветеранов глаз намётан, им иной раз достаточно глянуть — и чуют, жилец ты или не жилец. Рейтар, похоже, хотел сплюнуть, но не решился, лишь головой покачал.

— Силён, хоть с виду не скажешь, в чём душа держится; но долго не протянет. А верно этот ваш брат сказал: душу ему надо облегчить, пастору-то, он всё бредил: позови, Доротея, хоть кого, хоть в город пошли, пусть исповедуют перед смертью, очиститься хочу… Да только и послать не кого. Мне с поста не уйти, местные попрятались. Я так думаю, ваша милость, он только тем и держался, что на чудо надеялся, будто вот-вот ему небеса кого подошлют. А ведь так и оказалось, гляди ж ты…

— Пути господни неисповедимы, — задумчиво ответил капитан Винсент. — Вот что, солдат… Мишель, да? Пристрой пока коней, а я пройдусь по дому. Подозрительного ничего не заметил? Кратко: что здесь и для чего?

Рейтар подобрался.

— Наверх можете не ходить, там эта бабища живёт, Доротея, пастора сестрица. Пустынней, чем в монастырской келье. Здесь, — он махнул рукой за спину, — вроде как у всех: гостиная, спальня. Ничего интересного. А вот по коридорчику пройдите, там у него, похоже… пыточная, разве что без дыбы.

Нахмурившись, капитан направился прямо в указанном направлении. Осторожности ради всё же заглянул и в парадно-чопорную гостиную, сверкающую белоснежными побеленными стенами, прошёл мимо плотно закрытой двери, сквозь которую пробивался приглушённый деревом знакомый бас. Брат Тук читал молитву, и, хорошо бы, не отходную, а предваряющую исповедь, тогда у Винсента будет достаточно времени на осмотр… В конце коридора он приоткрыл дверцу, низенькую, хлипкую, такая, казалось, должна вести в какой-нибудь безобидный чуланчик, предназначенный, как и во всяком порядочном доме, для хранения хозяйственных мелочей. Вместо этого объявилась ещё одна, и весьма просторная, комната.

Капитан был человек опытный. Оценил и отшлифованность людскими телами столпов, несокрушимыми достоинствами вздымающихся из хорошо утоптанного земляного пола, и вёдра с замоченными пуками свежих розог, и фиксаторы для рук поротых, вделанные в столбы на уровне… Он подошёл ближе, прикинул высоту. Заметил обхват железных браслетов, чересчур узкий для мужских запястий. И ему, как недавно рейтару, тоже захотелось сплюнуть.

И этот мозгляк, устроивший тут какой-то притон, бежал за возком и требовал вернуть девушку? Отчего-то верить в благородность сего порыва не хотелось.

…А на следующий день святого отца избили почти до смерти. Может ли статься, что эти события как-то связаны?

Капитан осмотрел соседнюю каморку со вполне удобным широким топчаном, застеленным лоснящейся потёртой медвежьей шкурой, со столиком, на котором сиротливо пустовал серебряный кувшин из-под вина и два кубка с засохшей на дне тёмно-красной жидкостью. Заслышав совсем рядом конское ржание, вышел во двор. Солдат уже привязал его коня к кольцу коновязи и теперь пристраивал к соседней чёрного великана, что совсем недавно легко нёс на себе увесистого брата Тука, отнюдь не изнурённого постами и молитвами.

Винсент задумчиво потеребил бородку. Была у него такая привычка.

— Вот что, Мишель, покарауль у двери спальни. Если я прав и начнётся исповедь — женщину брат Тук выставит вон, и никуда она не денется, будет вынуждена уйти. Веди её ко мне, незамедлительно, она должна знать, что здесь творилось. Ключи от храма где, знаешь?

— Сбоку от входной двери, под распятьем на стене, — доложил солдат. Молодец, толковый малый… — Будет сделано, господин капитан!

— Буду там. Но с чёрного хода, запомни, в центральный не ломись.

…Церковная дверь на хорошо смазанных петлях даже не скрипнула. Внутри помещения царил приятный полумрак: ставни большого окна были прикрыты, лишь в щели рассохшихся створок пробивались игольчатые лучи. Не прикрывая за собой дверь, Винсент окинул комнату быстрым взглядом и почти сразу нашёл, что искал: на столе у окна, заваленном книгами, новенькую масляную лампу, а рядом — огниво. Конечно, он не стал входить в основной придел, поскольку то, что ему могло пригодиться, обычно хранилось не в зале и не в алтаре, капитан не собирался кощунствовать, устраивая обыск на святом месте. Но вот примыкающая к нему рабочая комнатка пастора… Тут-то можно было найти многое. В том числе и книги записей о рождениях и смертях, крестинах и конфирмациях, браках и оглашениях…

Капитан затеплил лампу и прикрыл, наконец, створку двери. Нечего привлекать излишнее внимание. Не так уж часты в деревушке интересующие его события, вряд ли записи о них будут на виду, скорее всего, они освежаются нечасто, а потому искать их нужно где-то в хранилище… Он заглянул в небольшой пристенный шкафчик, поднёс ближе лампу. Тускло заблестела позолота буквиц на переплётах, зачернели ветхие безымянные корешки изданий попроще. И латынь, и галльский, и греческий…Пока ничего сверх того, чем мог бы занимать пытливый ум сельский священник: жития святых, мучеников, послания апостолов, апокрифы… Последнее неожиданно, хоть и понятно: хочешь бороться с ересью — изучи её. Впрочем, дозволенность или недозволенность — оставим решать брату Туку, это его епархия. А капитана больше заинтересовали две толстых книги, не стоящие, а лежащие особняком, и, немного знакомый с традиционными форматами архивных записей, Винсент вполне логически рассудил, что эти фолианты — более мирского содержания, чем их соседи.

Списки дат и имён. У пастора Глюка оказался чёткий каллиграфический почерк, ровный, красивый, и, к счастью, без завитушек и крючков, коими часто баловались любители чистописания. Нет, буковки тщательно подгонялись одна к одной и были в столь же идеальном порядке, ровны и чисты, как кирпичики местного храма. Тем лучше. Похоже, он нашёл то, что нужно. Остаётся лишь надеяться, что при малочисленности населения записей окажется не столь много, и он успеет их проштудировать и найти хоть что-то полезное. Не забыть, что книг две, нужно изъять обе. Иногда стоит покопаться в далёком прошлом, чтобы узнать причину настоящего. Что там его брат говорил о возможных нескольких поколениях семьи? Вот-вот, не будем забывать…

Дверь распахнулась, пропуская поток дневного света и заплаканную женщину. Капитан досадливо поморщился. Не ко времени предстоящий допрос, да ничего не поделать, сам распорядился…

— Присаживайтесь, сударыня, — сказал он изыскано-вежливо и отодвинул от стола единственный в комнате стул. — Сочувствую вашему горю. Но, возможно, от вашей откровенности будет зависеть, сможем ли мы покарать убийц вашего брата. Я говорю не о тех, что заперты сейчас в подвале, а об их господине. Давайте поговорим, сударыня Доротея, и чем больше вы мне расскажете, тем лучше.

— Покарать? — горько усмехнулась женщина, не совсем ловко усаживаясь. — Да будь вы даже самим…

— Винсентом Модильяни, капитаном рейтаров его светлости. К вашим услугам, сударыня.

Женщина судорожно вздохнула. Приподнявшись, не без изящества подхватила несколько потрёпанную юбку и присела в почти безупречном, с учётом её комплекции, реверансе.

— Доротея-Августа-Терезия Смоллет, сударь, в девичестве Глюк. Простите, что принимаем вас в подобном убожестве…

— Смоллет? — Капитан справился с приступом естественного удивления и нахмурился, припоминая. В цепкой памяти неожиданно всплыло одно странное дело, на которое он однажды случайно наткнулся в архиве, когда запрашивал данные по Александру Смиллету, фальшивомонетчику, а писарь перепутал папки. Пока канцелярист спешно искал то, что нужно, Винсент заинтересовался невольной подменой и зачитал материалы от корки о корки. Имя одной из главных подозреваемых, которая, впрочем, была оправдана быстро и без проволочек, отчего-то запомнилось.

Но встретить её — тут?

Неужели это она — вздорная опустившаяся женщина? Впрочем, почему — опустившаяся? Безденежье меняет людей разительно, бывает — против их воли…Просто, если это действительно та, о ком он думает… Удивительное совпадение.

— Поправьте меня, сударыня, если ошибаюсь, — осторожно сказал он. — Вашим супругом был Александр Смоллет-младший? И он…

Она вскинула на него глаза — прекрасные, живые, тёмные, глаза бывшей красавицы, столь неестественные на покрасневшем обветренном лице, и Винсент вдруг своим хвалёным чутьём понял: о н а. Пропавшая жена… нет, вдова восходящей звезды бриттской дипломатии, лет пятнадцать тому назад погибшей в самом расцвете карьеры.

— Он был отравлен, — сдавленно прошептала Доротея-Дора. — И все, кто в это время находились в гостинице. До сих пор не знаю, его ли смерть была главной целью отравителей или кто-то из постояльцев, говорят — зелье подлили на кухне, и в суп, и в соусы для жаркого, и в пунш, и даже в уксус, чтобы уж наверняка…

— Да, я читал об этом злодействе. — Капитан сочувствующе посмотрел на женщину. Вот теперь, несмотря на полноту и одутловатость, на нездоровый цвет лица, на руки, давно забывшие о перчатках, можно было угадать в ней прежнюю красавицу, несколько раз яркой кометой мелькнувшую на столичных балах — и исчезнувшую без следа. — Именно потому, что случайно остались в живых, вы и попали под подозрение. Однако насколько помню, вас оправдали ещё до суда, но затем вы исчезли и больше вас никто не видел…

Графиня Смоллет носила под сердцем первенца… так и не родившегося. По пути из Лондона в Эстре она была измучена сильнейшей тошнотой, морской болезнью, дорожной тряской, июльской жарой — и потому, едва упав на постель в лучшем номере Эстрейской гостиницы, забылась, пропустив и обед, и ужин, и проснулась лишь за полночь, в объятьях уже остывшего супруга, который тихо скончался во сне. Подобно ему, не проснулись практически все постояльцы и часть прислуги, коим перепало доесть с господского стола. Трудно было остаться беременной в настоящем склепе, где мертвец лежал на мертвеце…

— Я бежала, бежала к брату, как только меня освободили. Махнула рукой на деньги, на наследство, на… на всё. Была не в себе после потери ребёнка и вбила в голову, что тот, кто сделал это с Александром и остальными, непременно придёт и за мной. Понимаете?

Доротею затрясло от воспоминаний, и она плотнее закуталась в ветхую шаль. И вдруг, подавив рыдание, затихла.

— Бежали к брату… — Капитан задумчиво прошёлся из угла в угол. — Он уже тогда был в этом приходе?

— Нет, мы приехали сюда позже. После эпидемии, когда скончались местный пастор и католический священник, их ведь было двое, они несли службу по очереди. — Доротея глубоко вздохнула, справляясь с остатками горя. — Недавно брат Тук упомянул о булле… да, я слышала о ней, но ведь она лишь узаконила то, что было. Но всё равно, всё равно… — Она обречённо махнула рукой с зажатым платочком с обмахрёнными краями. — Видеть их не могу. В тот день они заполонили всю гостиницу, переворачивали мёртвых, что-то с ними делали, пытались и у меня что-то выпытать… Гадкое чёрное вороньё, стервятники. — Она отвернулась.

— Скорее всего, это были менталисты, сударыня, — мягко сказал капитан. — Они пытались снять с умерших предсмертные воспоминания, чтобы хоть как-то помочь расследованию. Вам в тот момент было нелегко, и неприязнь к католикам поселилась в вашей душе именно тогда, не так ли? Поэтому вы и потянулись к брату-протестанту.

— Ах, должно быть так. — Доротея-Августа снова вздохнула. Колыхнулась мощная грудь, и бывшая графиня стыдливо ещё сильней запахнула шаль. — Он ни разу меня не попрекнул замужеством, ни разу! Поддерживал, когда я пыталась завести тяжбу из-за наследства, защищал от родственников мужа, которые в чём только меня не обвиняли…

* * *

— Я виноват перед ней, брат мой, очень виноват, — шептал, еле двигая пересохшими губами пастор Глюк. Монах помог ему напиться, придержал голову, обтёр подбородок. Ещё полчаса назад, добавив в воду, разбавленную вином, сильнейшего стимулирующего эликсира, он честно предупредил, что средство это, хоть и избавит от боли совершенно, и вдохнёт при этом силы, но значительно сократит последние часы жизни. «Пусть», — прошептал умирающий. «Лишь бы успеть исповедаться».

— Я ввёл в заблуждение мою сестру, взяв на себя тяжбу с наследством. Родственники её покойного мужа были хорошими людьми, и, хоть не одобряли мезальянс и женитьбу на протестантке, но готовы были поделиться, оставить ей одно из родовых поместий и небольшую ренту… А я — позавидовал. Взалкал. Написал от её имени вздорное письмо, в котором требовал всё. Конечно, они рассердились. И раздавили нас. Я едва не разорился на судебных издержках, но как был рад, когда она осталась такой же нищей, как и я! И каким маслом на душу лились мне её слова благодарности за моё самопожертвование! Вот кого мне не хватало: вечно благодарной рабыни. Чтобы она была всегда при мне, я окружал её всяческими слухами о гонениях на нашу веру, о преследованиях вдов и отравителей… Она жила в вечном страхе и безумно рада была уехать в это захолустье, где никто ничего о нас не знал…

* * *

— В каком запустении была церковь, если бы вы только видели, господин Модильяни! На крыше рос кустарник, половины стёкол не хватало. Их не разбили, а вытащили, чтобы продать, но, видит бог, я не могу осудить наших предшественников, которые даже колокол свезли в казну, для чеканки медных денег, лишь бы хоть как-то поддержать выживших после оспы вдов и сирот. Говорят, святые отцы и к господину барону ходили, но он обошёлся с ними очень жёстко, сказав, что Господь избавил его от лишних ртов, а касаемо остальных — на всё его воля. Когда мы приехали, ужаснулись тому, что увидели, но брат сказал: «Мы возродим Божий дом в прежней красоте и величии. Я попробую усовестить барона».

— Получилось? — Винсент скептически приподнял бровь.

— О да! Правда, баронская щедрость была какой-то избранной. Брат рассказывал, что тот помог одной ослепшей ткачихе, оставшейся вдовой с двумя детьми на руках…Затем, видимо, ему стали докучать просьбами о помощи, он вспылил и… переложил всё на Августа.

— Вот как… Каким же образом?

Всё было ясно, как день. Характер у госпожи Доротеи был, конечно, вспыльчивый, но, чувствуя себя по гроб жизни обязанной братцу, она смотрела на мир его глазами и пела с его слов. Однако выслушать её стоило, хотя бы потому, что умный человек всегда отделит зёрна от плевел.

— Он как-то… — Женщина вдруг покраснела и опустила глаза. — Он с ним договорился. — И, не поднимая глаз, скороговоркой продолжила. — Я спорила, я возражала, клянусь вам! Но он говорил, что я не знаю ни жизни, ни этих людей совершенно, что далеко не все девушки — невинны, и есть среди них такие, которые с радостью пойдут на жертву ради своих семей. Для них это и не жертва будет вовсе, а так, развлечение…

Поначалу капитан не понял, о чём речь. К тому же, путы пуританского воспитания с годами затянулись на госпоже Доротее ещё туже, ей было весьма трудно называть вещь своими именами.

— Время было голодное, страшное, — сбивчиво продолжала она. — И многие рады были бы выйти замуж, в семью побогаче, да только все в округе тогда бедствовали. А то… — она запнулась. — То, чего потребовал барон для себя и своих соседей…

Капитан вспомнил чуланчик с топчаном, более похожим на ложе для тайных утех.

Платочек в руках хозяйки треснул и расползся на два рваных лоскута. Даже не заметив этого, женщина уткнулась лицом в лохмотья.

— Они не только давали девушкам приданое, они затем откупались от своих грехов, понимаете? И считали себя чистыми. Давали деньги на восстановление храма. Да, это было гадко, я так и говорила Августу, но он в ответ лишь кричал мне: «Это жизнь, Дора! Ты что, не понимаешь, скольким семьям их дочери принесут золото — кто на приданое для себя, кто просто на хлеб? Сколько младших братьев и сестёр спасут от голодной смерти? Их всё равно ждёт баронская постель — по праву первой ночи, так уж лучше молодой и красивый, и здоровый чем…» Ох… — Доротея даже не покраснела, а пошла лиловыми пятнами. Договорить не поворачивался язык.

— Сифилитик, — довершил капитан Винсент. — Так?

Женщина, прикрыв глаза, кивнула.

— Должно быть, я действительно не знала жизни, — прошептала она. — До замужества меня, девушку, оберегали от всего гадкого и порочного, в замужестве я нравилась супругу, как теперь понимаю, именно такой, наивной простушкой. Он и не старался меня разубедить, а держал в счастливом неведении относительно изнанки жизни… Видите, господин Винсент, что-то во мне ещё осталось от прошлого, если я вдруг начала так изъясняться… Господи, как же я себя ненавижу! За эту тушу, в которую превратилась, за бесхребетность, за трусость… Вот смотрю на вас — и вспоминаю, что все вокруг только и твердили о справедливом и умном правлении его светлости, о том, что рядом с ним такие люди, как вы, просто не знают о наших бедах. И думаю: что же я раньше не сорвалась, ведь и ехать-то не так далеко, наскребла бы из денег на хозяйство хоть сколько-то на дорогу, нашла бы кого-то из знакомых, если не на приём к герцогу — так хоть к архиепископу пробилась бы… Стыд! — Она в отчаянии рванула воротник, задыхаясь. — Стыдно было, что увидят меня такой… безобразной, нищей… А как те девочки кричали, когда он их наказывал! И хоть Август утверждал, что выбирает только порочных, из тех, что уже не раз согрешили со своими дружками — я уж и не знала, верить ему или нет. Стыдно — не верить родному брату, да ещё служителю Церкви…

Закрыв лицо руками, Доротея умолкла.

***………………….

— Стыд жжёт меня, брат Тук, какой стыд… Я лгал сестре, лгал крестьянам, возводя напраслину на этих девушек. А на самом деле — поставлял молодым аристократам непорочных голубиц. Одно мне в утешение: что все господа честно рассчитывались за своё удовольствие, иной раз куда более щедро, чем договаривались. И то, что я плёл сестре, произошло на самом деле: многие семьи достигли благополучия, но зиждилось-то оно на разврате их дочерей! А самое страшное — на моём… Ибо я грешнее всех молодых бездельников, здесь побывавших. Я, ничтожный, тоже старался урвать крохи с их стола, вместо того, чтобы ужасаться своим деяниям… Но я не брал свою долю, нет, брат Тук, я всё вкладывал в возрождение дома Господня, чтобы он снова засиял красотой и целомудрием, ибо должен быть привлекателен и манящ для прихожан. Ведь кто же пойдёт в убогую церковь?

— Те, кто верит, — спокойно ответствовал монах. — Они принесут с собой последние лепты — и, как знать, не будут ли перед лицом господа эти гроши более ценны, чем твоё нечестивое золото? Но… что сделано, то сделано, брат мой. Как человек, я осуждаю тебя за твои поступки и ничего не могу с собой поделать, но как смиренный слуга божий, говорю: он простит. Всё ли ты сказал, брат мой?

Лицо пастора желтело, становясь словно восковым. Заострялся нос, проваливался рот. Западали глазницы. Действие чудесного эликсира заканчивалось.

— Не хочу говорить о незначимом… — с трудом прохрипел Глюк. — Говоришь, простит? Правда, простит, брат, а?

— Простит. Веруй.

— Верую. Но почему… — Глаза умирающего вдруг в страхе расширились. — …почему я вижу не ангела? Почему — за твоим плечом стоит другой, тёмный? О-о, он грозит мне, он улыбается, я вижу его оскал… Спаси! Брат Тук, ты же обещал, спаси меня от Сатаны! Ты же говорил — простит!

Брат Тук поднялся.

— Он простил тебя, Август-Доминик, разве я мог солгать? — голос монаха наполнился силой. — Посмотри! — Он указал справа от себя. — Вот он, твой Ангел, которого ты ждёшь. Но пойдёшь ты сейчас не за ним.

— Почему? — По лицу пастора покатились слёзы.

— Господь — отец наш любящий. А отец, увидев не в меру расшалившееся дитя, сперва накажет его, чтобы то поняло тяжесть проступка, и только потом приголубит и прижмёт к сердцу. Ты будешь прощён, брат мой. Принимай же заслуженное наказание, но не бойся: когда получишь своё сполна, когда искупишь…

Голос его куда-то отдалился.

— …Тогда я приду за тобой, сын мой, — явственно шепнул пастору на ухо голос нежный, как свирель. На щеку умирающего капнула слеза златокудрого ангела, кого-то удивительно напоминающего. — Приду. Ты только вытерпи, как они терпели. Дождись меня. Будь мужественным.

— Можешь петь, сколько угодно, — насмешливо фыркнул сгусток тьмы, вооружённый пучком розог. — Он куда более слаб, чем ты думаешь. Вот увидишь, как он будет корчиться и проклинать — тебя и бога, тех, кто его оставил. А он так на вас надеялся!

— Но ведь и Он усомнился и воскликнул: «Зачем ты оставил Меня?» — напомнил Ангел вечному своему сопернику. — Тело может кричать, что угодно, сомневаться и проклинать, важно то, что в душе…

— Изыди, — мрачно ответил Демон.

— Я буду рядом, — не обращая внимания на его слова, сказал Ангел Глюку. — Даже если ты меня не увидишь — я рядом. Помни и верь. Для тебя есть надежда.

* * *

Госпожа Доротея, «тётка Дора», сестра грешного пастора Глюка вздрогнула — и приложила руку к сердцу.

— Умер, — сказала безжизненно. — Господин Модильяни… Мне нужно идти. Прошу извинить. Он был не слишком хорошим священником, но хорошим братом, и я должна отдать ему последний свой долг.

Капитан Винсент не стал открывать ей глаза на происходящее. Зачем? Иной раз, если человек лишается последней иллюзии, мир для него рушится. Пусть живёт с тем, что у неё сохранилось.

Он проводил женщину до скорбного одра. Не стал вслушиваться в рыдания, причитания — у брата и сестры в любом возрасте в такую минуту найдутся друг для друга очень личные слова, не для чужих ушей. Брат Тук читал заупокойную молитву. В спаленке явственно пахло ладаном… и почему-то — серой.

— Останешься с госпожой Доротеей Смоллет, — строго сказал Винсент рейтару. — Будут бузить местные — говори, что дом под защитой господина герцога.

— А должны бузить, ваша милость? — осклабился Мишель. Осёкся. — Прошу прощенья, кэп. Просто скучно без дела-то, кровь бы разогнать… А тёт… госпожа что же, из благородных? А я думал — их сословья, поповского…

— Много болтаешь, — беззлобно ответил Винсент, окоротив более для порядка. — Дама сия — бывшая графиня, и, может статься, Фортуна к ней ещё повернётся. Судьба — она такая…

«…и крестьянок в герцогини выводит», — добавил капитан, естественно, мысленно.

— Вот что, Мишель, — достал из кошелька несколько золотых, вручил солдату. — Один себе возьмёшь за труды, остальное — ей. Помоги с похоронами. Да не сам крутись — вызови старосту, пусть он распоряжается, а ты проследи, чтобы всё было достойно. И пусть староста пошлёт в Эстре гонца, прямо к архиепископу, с известием о смерти пастора и о том, что срочно нужна замена. Желательно…

Винсент Модильяни вспомнил широченные плечи отца Тука, его речи, полные достоинства, необычные способности…

— Впрочем, есть ещё время; я сейчас всё напишу сам.

Желательно, чтобы замену пастору Глюку подобрали из числа воспитанников Его Преосвященства Бенедикта Эстрейского, вот что он напишет. Как там с бароном де Бирсом сложится — неизвестно, наверняка Винсенту удастся из него многое выжать, но… Рейтары уедут — деревенька останется. Голодная, неприкаянная, да ещё попадёт под удар паралитика, у которого полно дворни с дубьём, то-то он отыграется, пусть и чужими руками… Отыграется. Ежели он, Винсент, не оставит тут хорошего подкрепление вроде надёжного служителя божия с крепкими кулаками, даром убеждения…

… и полусотней солдат в придачу. Временно, конечно, однако… хорошо известно, что доброе слово, подкреплённое двумя-тремя выстрелами из доппельфаустера, куда убедительнее, чем просто доброе слово.