Глава 7
Поспешая и оглядываясь — не видит ли кто — Марта пробиралась к знакомому просвету в живой изгороди. Она хорошо помнила просьбу нового друга — никому о нём не рассказывать, а потому не хотела привлекать к себе внимание. Кто их знает, этих садовников, где они прячутся. Увидят — замучают вопросами: куда это вы одни, госпожа, да не проводить ли вас, да не желаете шаль, в парке прохладно, да не застудите ножки… Впрочем, это не садовники, это Берточка с Гердой над ней так ворковали. Как будто не белый солнечный день на дворе, и она сахарная, чтобы растаять при первых капельках возможного дождя, или её унесёт порывом ветра… Еле отбилась.
Ей так хотелось поговорить со «своим» герцогом, чтобы он сам рассказал бы, чего от неё ждёт, как она должна себя вести, что делать… Да просто сидеть рядом, слушать, млеть от того, что кумир с ней разговаривает… Но утро не задалось. Сразу после завтрака сухопарый бровастый секретарь прорвался через заслон дворецкого и матушки Аглаи с нижайшей просьбой от городского суда: посетить сегодня заседание, ибо уже три дня откладывалось решение по нескольким весьма важным делам, требующим непременного высочайшего присутствия. Его светлость всю неделю был занят поисками пропавшей супруги, отложив государственные дела, но теперь, когда поиски столь благополучно разрешились…
— Прости, дорогая, — вздохнул Жильберт д'Эстре, который в предвкушении приятного разговора с милой жёнушкой уже рисовал себе в уме прелестные радужные перспективы и совсем при этом забыл об общественном долге. — Дела… Постараюсь вернуться пораньше. Не скучай.
Его светлость даже не подозревал, что положил начало традиционнейшей мужской отговорке…
Конечно, Марта огорчилась. Но не проситься же, как маленькой, взять себя с собой! Поэтому она лишь понимающе улыбнулась. И мило покраснела, когда на прощанье герцог нежно поцеловал ей руку, задержав в своей руке, словно и ему не хотелось расставаться. Марте оставалось лишь посмотреть в окошко на его отъезд, на то, как красиво потряхивают плюмажами из страусовых перьев лошади, как солнце весело скачет на стёклах кареты, как ловко вскакивают на запятки слуги в ливреях, расшитых витыми шнурами… Было очень красиво. И грустно.
Марта печально поглядывала вслед удаляющемуся солнечному пятну, когда его вдруг заслонил небольшой аккуратный возок. Он завернул, к немалому удивлению девушки, не к парадному входу, а к боковому, и чтобы рассмотреть, кто это там пожаловал, Марте пришлось почти наполовину высунуться из окна. Из распахнувшихся с обеих сторон дверок высыпались одна за другой, как горошины, четыре разнаряженных дамочки — одна ну очень уж красиво одетая, остальные попроще. Старшая, очевидно главная, звонко хлопнула в ладоши, и подскочившие слуги шустро начали доставать из багажного отделения возка какие-то тюки, рулоны ткани, круглые коробки… А через несколько минут матушка Аглая отвлекла «госпожу Анну» от этого увлекательного зрелища и радостно сообщила, что приехала сама Бланш, лучшая в Эстре модистка, и не желает ли её светлость заказать себе у неё что-нибудь, гардеробная ведь пуста, совершенно…
И началось…
Через два часа Марта изнемогла. Её утомил повышенный к ней интерес и бесконечные вопросы, предложения, уговоры, а от щебета модистки и её «девочек» она едва не угорела. Время еле-еле двигалось к полудню, а девушке казалось, что прошла целая вечность. Она не привыкла ни к праздной болтовне, ни к такому бессмысленному, с её точки зрения, времяпровождению. Её раздевали, одевали, крутили, вертели, снова переодевали…
И зачем человеку столько платьев, спрашивала себя Марта, уже привычно подбирая подол, чтобы не цепляться за валежник, который на старой половине парка никто не подбирал. Зачем столько-то? Сама-то она еле-еле отбилась от предложенного «скромного» наряда, который ей хотели оставить, как образец — чтобы, дескать и господин герцог поглядели, и отвоевала себе простенький наряд горничной, заявив, что желает пройтись по старому парку, а там полно сучков и колючек, нужно что попроще.
У неё только одно тело, в конце концов, продолжала она мысленно, а всего, что собралась пошить госпожа Бланш, в жизнь не переносить! Обычные платья, конечно, нужны, два-три, но не десяток же! И зачем при этом ещё и несколько утренних нарядов, несколько вечерних — неужели знатные дамы только и делают, что переодеваются? А когда же им… работать? Он неожиданной мысли девушка споткнулась. И рассмеялась. И впрямь, смешно, кто же их работать заставляет! Вот, наверное, день-деньской из одного туалета в другой перепрыгивают, так время и проводят в праздности. А попробуй каждый раз, расшнуруй, зашнуруй… По пять-шесть юбок напяль, да две верхние, да воротник пристегни, да лиф поправь…
Маркиз, шествующий впереди, как и в прошлый раз, неодобрительно оглянулся. То ли не одобрял Мартиного смеха, то ли торопился к даровому угощению, а она его задерживала…
Да, с первым же лифом вышла неувязка. Марта поначалу подумала, что на него не хватило материи: низкий вырез слишком уж открывал грудь. Девушка всё пыталась подтянуть край повыше, пока госпожа Бланш не объяснила ей снисходительно, как маленькой, что, мол, м о д а, и все так носят. Это что же, и ей так оголяться? Марта задохнулась от возмущения и заявила, что, хоть и м о д а (слова такого она раньше не слыхала, но смысл поняла) — а она подобного бесстыдства в жизнь не наденет. Ещё чего. Смысл тогда — прикрывать ноги и попу, а верх выставлять напоказ? Да и куда в таком виде пойдёшь? Ни на улицу, ни в церковь… Тут девушки-горничные зафыркали, а госпожа Бланш тонко этак улыбнулась и объяснила, что именно так и ходят, причём все, понимаете? Все! Девушка представила, как по ней начнут скользить нескромные взгляды, вроде тех, что пастор Глюк иногда бросал на поротых, едва не облизываясь, или какими провожали её на ярмарке некоторые нетрезвые мужики — хорошо, не приставали, дядя Жан глаз с неё не спускал, а с кузнецом — ого-го, шутки плохи! И покачала головой.
— Я такое носить не буду, — сказала тихо, но твёрдо. — Это только мужа позорить — выставляться перед всеми.
И дёрнула шнуровку. Снимайте, мол.
Госпожа Бланш так руками и всплеснула.
— Как же так, ваша светлость? Так ведь… Вы всегда лучше всех одева… — Матушка Аглая заехала ей локтем в бок, и мастерица, спохватившись, ловко перескочила на иное. — У вас такие плечики, такой бюст, такая кожа — изумительной белизны, грех не похвастаться!
— Зачем? — не поняла Марта. И тут до неё дошло, почему о столичных нравах женщины в их селении судачили шёпотом, с оглядкой на молодых девиц. Одни развраты в этом Эстре, говорят, да ещё какие… Что ж, ежели даже благородные дамы так забываются, что полуголыми ходят — ничего удивительного… Она дёрнула плечом, с досадой посмотрела на себя в зеркало, принесённое из гостиной — ну да, было на что глянуть, но в новом облике вдруг ощутила что-то нехорошее, п о р о ч н о е, как будто с той стороны отполированного стекла глянула на неё другая женщина, старше и… распутнее. Нет. Она не хочет на неё походить.
— Пожалуйста, — терпеливо сказала Марта, — не нужно ничего такого. Как-то странно получается: у меня ночная сорочка скромнее ваших дневных и утренних платьев. Неужели ничего нельзя придумать? Или вы для всех шьёте одинаково?
Сама не подозревая, она нанесла болезненный удар по самолюбию гостьи, ибо нет ничего досаднее для настоящей мастерицы, чем копирование. Госпожа Бланш вздохнула с досадой. Ну что ты скажешь! Она-то надеялась, наконец, выйти из тени вездесущего мэтра Оноре, у которого одевались лучшие заказчицы Эстре… Да и бывшая госпожа Анна, которая, как теперь говорят, была самозванкой. И все старались ей подражать.
Модистка задумалась. А ведь и эта скромница будет у всех на виду, и никто не посмеет шушукаться и хихикать по углам, это не какая-нибудь занюханная провинциалка, а герцогиня. Оденет она парик — вся знать вырядится в парики, начнёт усердно посещать храмы и богоугодные заведения — и все дружно откроют молитвенники. Ох уж, этот свет… А не сыграть ли на контрасте? Эта девочка-герцогиня скоро начнёт появляться на людях, она красива, обаятельна, тотчас обзаведётся толпой обожателей… и обожательниц, особенно юных девиц, уж они точно станут копировать её во всём, даже в мелочах. К вящей радости матерей, а особенно отцов, которым, положа руку на сердце, не по душе поветрие на чересчур откровенные декольте, пришедшее из самой Лютеции.
Госпожа Бланш слышала краем уха подобные высказывания. И была бы немало удивлена, узнав, что мнение родителей из столицы провинции и маленькой приграничной деревушки совпадают.
А этот прекрасный цвет лица молоденькой герцогини… Не поднимется рука — замазывать его белилами. К тому же, один из знакомых парфюмеров недавно принёс на пробу девочкам Бланш новинку — рисовую пудру с добавками цветного талька. Можно подобрать различные оттенки: в тон персиковых нежных девичьих щёчек, и смуглого жаркого румянца, и фарфоровой нежности северных дев… Прочь эти мушки, нарисованные брови и кроваво-красные губки сердечком, она, Бланш, возведёт на алтарь моды совершенно иное!
Натуру. Естественность. Скромность.
О да! Этого здесь давненько не видали!
Госпожа Бланш присела в глубоком реверансе. Даме, благодаря которой она, скромная модистка, вознесётся на вершину свой маленькой славы, не грех и поклониться как следует.
— Я уверена, мы что-нибудь придумаем, — твёрдо сказала она. — Дайте нам только совсем немного времени…
* * *
«… Она так и сссказала?» — переспросил дракон и странно закашлялся. Марта поняла, что он смеётся, и заулыбалась в ответ. «Умная женщщщина… А кто её пригласссил — Аглая? Хммм… Кажетссся, я её немного помню. Покажисссь мне потом в новом платье, детёнышшш, хочу посссмотреть, что они придумали…»
— Вы им не доверяете, ваша светлость? — огорчилась Марта. — А мне показалось — эта Бланш хорошая, она прямо светилась вся от удовольствия, когда уезжала.
«Ещё бы, ты дала ей такой шанссс… Хочу быть первым ценителем-мужчиной. Я всссё-таки мальчик, есссли ты не забыла. Или… дедушка в сссравнении с тобой…» Он снова закашлялся. «Обещаешь?»
— Хорошо, — покивала Марта. — О, нет! — Арман удивлённо приподнял нечто, напоминающее брови, а Марта поправилась. — Неправильно сказала. Надо так: я непременно постараюсь, ваша светлость… Так лучше?
«Лучше», — снисходительно ответил дракон. «Но между сссвоими можно изъяснятьссся и проще. Не переусссердствуй. А в библиотеке ты была?»
— Ой… А надо было? Вчера я только заглянула туда на минуточку, и всё.
«Непременно сссходи, как только вернёшшшься. Найдёшшшь книгу по этикету. Запомнила? Этикет. Попроссси дворецкого помочь, сссама долго провозишьссся… Минуту. Ты хорошо читаешшшь?»
— Медленно, — уклончиво ответила Марта.
«Хммм. Приноси завтра книгу сссюда, я проверю… Повтори, о чём она.»
— Об эти…этикете, ваша светлость.
«Хорошшшо… Твой… герцог что-нибудь говорил об учителях? Он думает заниматьссся твоим обучением?»
— Ой…
«Безссс «ой». Не думает. Какая бессспечность… Впрочем, он мог просссто не обсссуждать это с тобой… Неважно. Пока он никого не нашшшёл — я сссам тобой займусссь».
Марта чуть не подпрыгнула от радости на пеньке, на котором сидела.
— Вы, ваша светлость? Правда?
«Хммм, — довольно выдохнул Арман. — Не волнуйссся, лишнему не научу. Всссё пригодитссся. Я ещё помню, какой должна быть сссветская дама. Возможно… нет, наверняка, ты будешь другой, на них непохожей, но определённый лоссск мы тебе придадим. Зсссапомни первое: отвыкай говорить «Вашшша светлость» к месту и не к месту. Обращения «Вашшша светлость», «Вашшше сиятельссство», «Вашшша милосссть» — это всё исходит от нижестоящих осссоб к вышестоящим. А ты — не зсссабывай — герцогиня, — добавил внушительно и уставился на Марту немигающим взглядом. — Фактически в твоей речи должно быть единственное обращение — «Вашшше Величессство». Только король и королева вышшше тебя. Поняла?»
— Ой, — растерянно сказала Марта. — Как-то это… ваша светлость…
Дракон щёлкнул хвостом.
«Опять?» И непонятно было, к чему это относится: то ли к ойканью, то ли к «Его светлости». Может, и к тому, и к другому сразу. Однако нравилось же, когда к нему самому так обращались!
— Вы ведь выше меня стоите, — схитрила Марта. — Вот… думаю, если бы вы были человеком — то не меньше герцога, это уж точно. Вы и старше, и мудрее… Почему бы мне вас так не называть?
Дракон неожиданно фыркнул и прикрыл глаза. Должно быть, чтобы скрыть смешинку.
«Хитрюга… По-сссвоему логично. Однако я не человек, а потому человеческие мерки общения ко мне не всегда подходят».
— Вот как вы это всё по-умному говорите, — опять, как когда-то, позавидовала Марта. — А я двух слов связать не могу.
«Читай. Это хорошо разсссвивает речь, осссобенно, если потом проговариваешшшь вслух. Идём дальшшше. Ты знаешь исссторию, хоть немного? Географию? Политическое уссстройство ссстраны, в которой проживаешь? Сссложно для восссприятия… Хорошо, просссто расскажи мне о Галлии всссё, что знаешь, будто я — приезсссжий и здесссь впервые. А я заодно осссвежу и свою память».
— Ну… — неспешно начала Марта, разглаживая по привычке подол, словно фартучек. Дракон перебил: «Безссс «ну». Отвыкай. Итак, я тебя ссслушаю».
Не «давай дальше» сказал, не «говори» или «рассказывай», а красиво: «Я тебя слушаю».
И ещё: надо запомнить это интересное выражение: «Освежить память»…
— В нашей стране шесть провинций… — собравшись с духом, снова заговорила Марта.
«Уже шесть?»
— Да, только я всех названий не помню. Галлия — самая большая. В каждой провинции правит герцог, а над всеми ними — король.
«Вот как… Для начала — превосссходно. Продолжай».
И эти новые словечки Марта тоже для себя отметила. И постаралась впредь брать на заметку подобные.
Наблюдатель со стороны мог бы долго любоваться этой идиллической картиной, словно сошедшей с иллюстрации книги сказок: прелестная девушка что-то оживлённо рассказывает внимающему дракону, словно в забывчивости обвившему хвост вокруг её колен. Иногда она затрудняется с ответом и морщит лоб, но собеседник не торопится подсказывать, а задаёт наводящие вопросы. Девушка, вспомнив забытое или подыскав нужное слово, с облегчением улыбается и продолжает.
Идиллию не нарушал даже громадный чёрный котяра, с удовольствием пожиравший в сторонке на травке индейку в два-три раза больше себя самого. Ему-то учиться было необязательно. Чем он и воспользовался.
* * *
Замок Бирс встретил капитана Винсента и его компаньона смрадом затхлой воды из затянутого белёсой ряской рва, расшатанными досками неухоженного моста, последнее звено которого не действовало, судя по заржавленным цепям и зубцам подъёмного механизма, лет десять, не меньше. Похоже, что надворотная башня пустовала — вопиющая небрежность, что могла дорого обойтись хозяевам в случае нежданного нападения. Высокий наклонный цоколь крепостной стены с выщербленными кое-где камнями порос мхом и лишайником: запустение и разруха и сюда протянули свои щупальца.
— Эй, наверху! — зычно окликнул капитан.
Не успело эхо раствориться в туннеле входа, как сверху, в башне, послышался топот, в бойницы высунулись две физиономии в знакомых чёрных шлемах.
— Здесь, господин капитан! — весело заорал один из рейтаров. — Не извольте гневаться, караул только что сменили! Пришлось малость… того… Решётку опустили, дурни… Уже поднимаем! А с вами кто?
— Посланец от монсеньора, — коротко ответил капитан. И тронул повод коня. Проезжая через длинный тоннель, глянул вверх. Неаккуратными дырами зияли отверстия, из которых в старые времена лились на осаждающих кипяток и смола. Отголоски прошлых войн… Сейчас таких методов уже не используют, и в замках старой постройки давно уже всё переделано на мирный лад, бойницы оставлены лишь в наружных стенах, для наблюдения, да и в донжонах не живут. Чем пробивать широкие окна, сносить перегородки и обустраивать нормальный вход, не с разборной лестницей, которую в случае осады снимали, а с первого этажа — проще построить небольшой отдельный замок внутри замка. Более удобный, более современный, с просторными залами и спальными помещениями, как для хозяев, так и для их гостей, с римской системой отопления. В таких-то паласах хватало места для пиров и балов, торжеств, судебных разбирательств и переговоры. Эра донжонов и длительных осад канула в прошлое. Но у хороших хозяев не было заброшенных башен и крепостных стен: кто знает, какая напасть или междоусобица может накатить?
Барон де Бирс не был хорошим хозяином, в чём господин Модильяни изволил в который раз убедиться. И снова мысленно попенял себе за то, что перед женитьбой его светлости при запросе о состоянии дел опекуна невесты удовлетворился отчётом управляющего де Бирса. По бумагам выходило, что в хозяйстве относительный порядок. Иногда людишки ленились, ну, бывает, приходилось подгонять, наказывать… Задним числом Винсент сообразил: отчёт был составлен умно. Вот ежели бы на бумаге всё было гладко, тишь да благодать — этому ни он, ни герцог не поверили бы. А так — Жильберт лишь кивнул, и послал Винсента проинспектировать деревушки, предназначенные в приданое Анны. Поскольку — приграничье. И, надо сказать, в тех-то селениях капитан почти не нашёл недостатков в управлении… К тому же, ехал он вдоль границы, решив заодно проверить и соседние гарнизоны, по иной дороге, нежели сегодня, то есть баронских земель не пересекал и творимого безобразия не увидел. Впредь наука…
На открытом широком дворе цвингера лейтенант Лурье, младший офицер, помощник Винсента, с удовольствием пропесочивал двух нерасторопных малых, замешкавшихся с переноской какого-то тяжёлого бруса.
— Р-р-разгильдяи! Оболтусы! Совсем от руки отбились! Это ж надо додуматься, — пояснил, ничуть не удивившись появлению капитана, — ворота день и ночь нараспашку, потому, что эти умники, трам-та-ра-рам, засовы пустили на растопку! Железо поснимали и пропили, а дуб, морёное дерево, пустили на растопку, чтоб их, в душу, в бога мать… Прошу прощенья, — спохватился лейтенант и церемонно поклонился духовному лицу. — Не заметил вас сразу, брат…
— Тук. Брат Тук, — ответствовал монах, спешиваясь одновременно с капитаном. — По поручению его высокопреосвященства.
Лейтенант уважительным взглядом окинул широкие плечи смиренного слуги Господня, могучую грудь, которую никакой сутаной не замаскируешь, ручищи, в коих дубина или меч куда уместней кадила… Умеет епископ подбирать людей, ничего не скажешь.
Сделал знак расслабившейся парочке, чтобы волокли свою ношу далее. Не отвлекаясь больше, доложил руководству по всей форме:
— Господин капитан, замок полностью захва… под контролем. Барон под домашним арестом, гарнизон усмирён…
— Сопротивлялись?
— А как же! Четверых, самых прытких, сунули в тюрьму до вашего решения.
Капитан кивнул одобрительно.
— Что с управляющим?
— Там же, в подвале, с двумя помощниками. Больно подозрительные рожи, я и их велел повязать и рассадить по разным камерам, чтобы не сговорились. А вопили как резаные. Громче барона.
— С ним мы сейчас и поговорим… Обыск делали?
— Так точно. Нашли мелочь какую-то, ничего существенного.
— Бумаги, отчёты?
— Это есть, всё опечатано. Они их даже не прятали, на виду держали.
Капитан задумался. Окинул взглядом двор, глянул выше. На крепостных стенах расхаживали, зорко посматривая, знакомые чёрные фигуры, разбавленные инородными в каких-то неряшливых поношенных латах.
— Кто на постах?
— Часть наших, часть из местного гарнизона, господин капитан. Взял на себя смелость предложить работу наиболее толковым. Есть нормальные ребята, пусть послужат. К тому же, горят, можно сказать, желанием честно служить господину герцогу!
— И зубы у всех целы после предложения? — с усмешкой уточнил капитан.
— Одному пришлось проредить, — не стал вилять Лурье. — Наглядного примера, а также сравнения в размерах и сроках выплаты жалования хватило. Они, хоть и неграмотные, а считать все умеют, особенно в свою пользу.
— Что ж. — Винсент одобрительно хлопнул Лурье по плечу. — Молодец, лейтенант. Не зря я послал сюда именно вас. А теперь — ведите к барону. Начнём с головы…
…Чаще всего паралитиков представляют этакими жалкими развалинами. Филипп де Бирс был развалиной страшной. На широком ложе, перенесённом из спальни прямо в громадный каминный зал, возлежал остов, обтянутый кожей, в рубцах и шрамах от заживших когда-то язв. Даже лысый череп был изборождён следами «поцелуев Венеры», как завуалированно называли проявления отвратительного недуга, от которого барон вроде бы исцелился. Ужасны были высохшие кисти, казавшиеся чересчур крупными на костях предплечий, ужасно, что пальцы на этих кистях были напрочь лишены ногтей, а на лице паралитика не росло ни единого волоса, не то, что бороды и усов — ресниц и бровей не было.
Безволосый полутруп злобно сверкнул запавшими глазами. Капитан поморщился: запах в зале стоял ещё тот, хоть за больным было кому смотреть. Две запуганные девушки робко прятались за столбиками кровати в изголовье, ещё двоих Винсент заметил в отдалении, жмущихся в тени ниши. Ему показалось, что тень под глазом у одной чересчур густа… У одной из дев, стоящих поблизости, красовался на скуле старый синяк, уже пожелтевший, у другой распухла губа.
— Вон отсюда, — негромко сказал Винсент. — Лейтенант, почему рядом с арестованным посторонние?
— Это сиделки, — ухмыльнувшись, пояснил Лурье.
— Лежалки! — рявкнул барон. — Я стар и болен, и не привык мёрзнуть в постели. Эти шлюшки греют мои кости. Что вы себе позволяете, капитан как-вас-там? Или я тут уже не хозяин? По какому праву псы герцога распоряжаются у меня в доме?
— Его светлость в собственной стране в е з д е дома, а, стало быть, волен распоряжаться в любом замке так, как ему заблагорассудится, — сухо ответствовал капитан. — Что касаемо ваших прав — последнее в свете недавних событий представляется мне спорным.
Барон, в бешенстве округлив глаза, уставился на капитана. Неизвестно, что он хотел добавить, но только в это время лейтенант Лурье гаркнул девушкам:
— А вы что стоите? Вон отсюда! Все вон, слышали?
Пока старик бессильно задыхался, пребывая в ступоре от неслыханного самоуправства, бедные селяночки порскнули, словно зайчата, в разные стороны. Глядя равнодушно в переносицу барона, капитан заговорил скучным голосом, который, как он знал, пробирал иногда куда сильнее, чем ор или сильнейшие угрозы.
— Господин барон, его светлость герцог д'Эстре послал меня для выяснения ряда вопросов, связанных с преступной деятельностью вашей племянницы Анны д'Эстре де Фуа, вернее, той женщины, которая имела смелость прикрываться этим именем для свершения чёрных дел. По пути моего следования у меня возник целый ряд вопросов иного характера, связанный с выполнением вами обязательств владельца земель, пожалованных вашему роду во временное пользование…
— Во временное?
Физиономия барона, и без того напоминающая гротескную демоническую маску, перекосилась.
— Вам должны быть известны основные положения Хартии вольных землевладельцев, действующей в нашем государстве вот уже двести с лишним лет, — словно не замечая, продолжал Винсент. — Её зачитывают каждому, вступающему во владение землёй, дарованной ли, полученной ли на правах наследования, покупки или иным путём. Земля, как главная ценность государства, должна приносить благо государству. Убыток, наносимый ей, расценивается как убыток казне. Соблаговолите ответить, господин де Бирс, на ряд моих вопросов, после чего мною будет принято решение, барон вы или нет.
— Да ты… да я… мальчишка! Щенок! Как ты сме…
— Что касается меня, — мощный глас брата Тука перекрыл хрипение паралитика, — я уполномочен его высокопреосвященством архиепископом Бенедиктом Эстрейским проверить, как вы следите за духовной поддержкой и нравственностью вверенных вам людей в приходах Святой Церкви, расположенных на ваших землях.
— То, что мы видели, идёт вразрез с отчётами, поступающими от ваших управляющих, — подхватил капитан. — Отчёты, как оказалось, ложные, заверены вашей подписью. Означает ли это, что ваши собственные слуги скрывают истинное положение вещей, пользуясь вашим прискорбным состоянием?
Барон ощерился. Передёрнулся. При этом в движение пришла только верхняя часть тела, ноги, прикрытые меховым покрывалом, не шелохнулись.
— Вздор! Подумаешь, сотня-другая холопов сдохла от голода! Не будут плодиться. Пусть делят меж собой освободившиеся клочки и не вопят, что земли мало! Так ведь, кажется, хотел ваш герцог?
— Не пытайтесь извращать факты. В трудные времена вам была предложена помощь — вы от неё отказались. Винить некого. Ваше неразумное управление, похоже, унесло народу больше, чем последняя эпидемия.
— Народу? Кого-кого? — Пальцы с красными провалами вместо ногтей вцепились в меховую полость. — Этих грязных завшивленных скотов, копошащихся в навозе? И клириков, погрязших в блуде больше, чем я сам? Да чтоб им всем… — кулаки сжались. — Пусть подыхают!
— Откуда столько ненависти, брат мой? — покачал головой монах.
— Откуда? Cпросите у него — откуда… — Старик де Бирс ткнул пальцем в сторону капитана. — Они с его распрекрасным герцогом отняли у меня самое дорогое… смысл жизни моей…
Он, зажмурившись, откинулся на подушки.
— Анна… Зачем вы её у меня забрали?
На скулах капитана заиграли желваки.
— Вы дали согласие на брак без малейшего принуждения, — напомнил он.
— Тогда я не знал, не знал, что вынимаю сердце из своей груди… — Барон опустил тёмные набрякшие веки и продолжал, словно в бреду: — Уехал перед свадьбой, чтобы не мучиться расставанием, не самому отдавать её другому. Видел, что рада, глупышка: как же, самый завидный жених, как же — будущая герцогиня… Она честолюбива, моя девочка, а что мог дать ей я, захудалый баронишка? Я отпустил её — и умер уже тогда… Умер…
— К сожалению, нет, господин барон. — Голос капитана был по-прежнему бесстрастен. — Вы ещё живы. Это значит — вам придётся отвечать за свои деяния.
— А в чём я виноват? — старик неожиданно захохотал. — В чём вы, представитель власти, можете меня обвинить? Ну да, из меня вышел никудышный земледелец, так это не преступление.
— Ваши люди…
— Это м о и люди, и я волен творить с ними всё, что захочу. К чертям собачьим вашу Хартию! Я в первую очередь рыцарь и дворянин, какое отношение герцог имеет к моим холопам? «Вассал моего вассала — не мой вассал» — так ведь? Или законы изменились? Налоги я плачу исправно. Отряды гвардии пополняю. Оружие у меня лучшее. Что вам ещё, господин прихвостень его светлости? Вам не к чему придраться, не к чему!
«Вассал моего вассала…» Увы, эта догма всё ещё действовала, как один из столпов мироустройства, и расшатывать его было опасно. Все это понимали, и даже лейтенант Лурье досадливо поморщился: а ведь прав, старый пень, не ухватить… а жалко. Даже холопов тощих жалко.
— Вы натравили своих псов на духовное лицо, господин де Бирс. На ставленника самого архиепископа. На пастыря, — спокойно сказал капитан. — За нерадивое исполнение своих обязанностей как собственника земли и людей я имею право привлечь вас к суду светскому. За преступление против представителя Церкви вы будете отвечать перед Святой инквизицией.
— Духовное… — Барон глумливо сложил костлявые ладони в молитвенном жесте. Засмеявшись хрипло, плюнул. — У него тоже рыльце в пушку… Я имел на это право! Я наказал блудодея, пригревшегося на груди Церкви! Разве это не списывает сотни моих грехов?
— Не вам судить его. Брат Тук, — повернулся Винсент к монаху. — Вы ведь менталист, не так ли? Входит ли в сферу вашей деятельности работа с душевными недугами?
Его спутник сощурился.
— Я понял вас, брат мой… — Шагнул ближе к ложу и воздел правую руку в жесте, словно благословляющем. Барон вдруг откинулся на подушки и тяжело задышал. Глаза его остекленели.
Перстень на указательном пальце монаха заполыхал как глаз разъярённого зверя. Мигнул и погас. Лицо барона стало наливаться бледностью. Отвратительные струпья на голове проступили ещё чётче.
— К сожалению… — Брат Тук отступил. — Вынужден признать: этот человек не может быть привлечён к ответственности за свои поступки. Скорблю над его душой, но она во мраке.
У лейтенанта Лурье вытянулось лицо. Это как? Неужели… теперь с этого говнюка никакого спроса?
— Стоит ли понимать ваши слова, брат Тук, как констатацию деменции сознания этого человека? — хладнокровно уточнил капитан. — Неужели всё так ужасно?
Монах потупился.
— Сожалею вместе с вами, брат мой. Его разум, «психос», частично выжжен болезнью, которая ушла лишь внешне, но на самом деле пустила корни глубоко и надёжно. Мозговая железа подверглась серьёзным разрушениям. Он не осознаёт того, что творит.
— Кто может подтвердить ваше заключение?
Брат Тук нисколько не обиделся. Фраза была традиционная, присущая всем процедурам подобного рода. И ответил он в полном соответствии с протоколом:
— Мыслеграмма больного записана на прочный носитель, — и показал на перстень, полученный вместе с напутствием его святейшества, — может быть считана и проверена любым менталистом этого уровня. Я же, со своей стороны, готов присягнуть на Библии в верности своих слов.
— Благодарю вас, брат мой.
Формальности были соблюдены.
Капитан выдержал паузу, вглядываясь в барона, судорожно силящегося что-то сказать. Долго ли его компаньон сможет продержать паралитика в таком состоянии? Или и впрямь — тому стало хуже?
— Барон Филипп де Бирс де Фуа, вы меня хорошо слышите? Брат Тук, лейтенант Андреа Лурье, будьте свидетелями. Волей пославшего меня герцога и на основе заключения присутствующего здесь менталиста объявляю вас, господин барон, недееспособным. Принимаю на себя, как на доверенное лицо герцога д'Эстре, распоряжение вашим имуществом, движимым и недвижимым, вашими делами и вашими людьми. Да смилуется над вами Бог. Со своей стороны заверяю, что за вами будет надлежащий уход, соответствующий вашему рангу и званию, до конца ваших дней.
— Аминь, — сурово добавил монах, снова воздев руку. — Свидетельствую.
— Свидетельствую, — эхом отозвался Лурье, вовремя сообразивший, что от него требовалось.
Перстень архиепископа вновь блеснул и погас. Действо было зафиксировано.
— Лурье, вы уже говорили с местными; найдётся ли среди них кандидатура на пост временного управляющего? — Капитан поманил лейтенанта за собой к выходу. Здесь ему пока что делать было нечего.
Брат Тук внимательно посмотрел на осунувшееся и внезапно ставшее спокойным лицо барона. Ангел смерти уже витал рядом, монах давно научился чувствовать его присутствие… Сколько дней осталось этому грешнику? И не придётся ли ему, Туку, исповедовать и убийцу сразу же после его жертвы?
— Убирайтесь, — вдруг отчётливо выговорил барон. — Вы получили всё, что хотели, что вам ещё? Жаль, что не могу прихватить…
— На тот свет ничего не унесёшь, брат мой, — покачал головой монах. — Хотите, я побуду с вами, облегчу ваши последние часы молитвой?
— Жаль, что не могу прихватить никого из вас, — с усилием выговорил барон. И стал задыхаться. Рванул ворот рубахи, стараясь облегчить вздох… Брат Тук с быстротой, никак не ожидаемой при его комплекции, ринулся открывать окно. Он возился с тугой защёлкой створки, когда услышал уже слабеющий шёпот:
— Могу… Это мне дала Анна, Анна…
Обернувшись, увидел, как барон сдёргивает с тощей шеи медальон.
— Она была здесь недавно, она меня вспомнила… — торжествующе бормотал старик. — Моя ненаглядная… Дядя, сказала, если кто будет спрашивать обо мне и тебя обижать — просто сделай это…
И из последних сил сжал кругляшок медальона.
Брат Тук слишком поздно понял, что сейчас произойдёт. Что уже произошло…
Потому что вещица из жёлтого металла, которую он сперва принял за украшение или ладанку, слишком походила на ключ к магическому порталу. Потому что обычный медальон не поддастся так легко под слабыми пальцами умирающего, не изрежет их в кровь, не зашипит, напиваясь чёрной влагой, отравленной грехами и ртутными притираниями, не вспыхнет ослепительно, убивая того, кто его активировал…
Не взглянув больше на обгоревший труп, монах стремительно вышел из каминного зала. Найти капитана не составило труда: они с Лурье о чём-то беседовали во дворе. Винсент Модильяни увидел посуровевшего брата Тука — и осёкся.
— У нас неприятности, брат мой, — сказал тот сдержанно, но на виске монаха нервно пульсировала жилка. — Немедленно оповестите часовых и готовьте людей к бою.
— Что? — коротко спросил Винсент.
— Он успел открыть портал и просигнализировать кому-то. Амулет мощный, убил владельца — значит, портал большой пропускной способности. Ждём отряд, не меньше. Если никого пока не видно здесь — значит, они где-то неподалёку. Поблизости для укрытия большой массы людей нужны лес или горы. Значит…
— Орки, — договорил лейтенант Лурье.
— Почему вы так думаете? — быстро спросил капитан.
— В Анжи тоже так начиналось. Я с менталистом говорил… простите, что без вашего разрешения, господин капи…
— Дальше, дальше!
— Там мальчик один сперва поднял кругляшок, что сорока уронила… Может, и заговорённая была сорока, специально запустили, чтобы блестяшку подкинула. У пацана другой отобрал, тот заревел, и тогда другой, постарше, этот медальон — р-раз! — и каблуком, чтобы, значит, не достался малышу… И сгорел сам. А уж откуда орки попёрли — того малый не видел, но, только сами знаете, чем там дело кончилось…
— Знаю, — спокойно ответил капитан. — А что вы думаете о нашем случае?
Лейтенант судорожно сглотнул. Вытянулся в струнку.
— Думаю, господин капитан… что Чёрные рыцари — это не слабаки штатские. Баб, детишек, конечно, жалко, да только невелик подвиг — с ними справиться. А мы не бабы.
Капитан Винсент как-то нехорошо усмехнулся.
— Верно подмечено, лейтенант. И снова я вижу, что в вас не ошибся… Передайте людям, пусть усилят наблюдение. И возвращайтесь как можно скорее: проведём совет.
Брат Тук перевёл тяжёлый взгляд с удаляющегося Лурье на капитана Винсента.
— Я понимаю, вы стараетесь подбодрить этого мальчика, но уместна ли сейчас бравада, брат мой?
— Этот мальчик побывал в нескольких серьёзных переделках, и вышел изо всех, как видите, живым. У него богатый опыт, и солдаты его любят, а главное — они друг друга чувствуют, а в бою это на редкость важно. Скоро вы сами в этом убедитесь, брат Тук. И хочу отметить: здесь нет бравады, ни на гран. В этом вы тоже убедитесь. Надеюсь. А теперь… Могу я обратиться к вам с просьбой?
— Всё, что в моих силах, — ответил монах.
— Нам нужна информация. Оперативная. Точная. Минимум на двух направлениях. Нас полсотни, много это или мало — пока неизвестно, но распылять силы на разведку не хотелось бы. Что нам нужно узнать: с какой стороны ждать неприятеля и как быстро, его численность, чем вооружён. Понимаю, ваши способности имеют свою специфику, но что из них и каким образом вы можете применить сейчас?
Брат Тук задумчиво возвёл очи гóре да так и застыл. Минуту-другую капитан терпеливо выжидал, пока вдруг не понял: монах не молится. Он ищет что-то в небе.
— … На крайний случай сойдут и голуби, — пробормотал, наконец, отче. — Так, где он, наш лейтенант? Проводите меня на ближайшую башню.
— … Северо-запад, — бормотал он четверть часа спустя. Потребовалось время на то, чтобы отыскать одну за другой трёх вольных птиц, подключиться к крошечным мозгам и заставить лететь в нужном направлении. Сделав над собой невероятное усилие, брат Тук отслеживал сразу троих. Пот градом катился с его крупного побледневшего лица. Ментальная связь, да ещё с неразумным существом, да на расстоянии полёта… тяжело.
Монах развернулся в сторону тонкой зелёной полосы на горизонте, обозначая направление, откуда ждать врага.
— Пылят… Облако пыли, дорога сухая. Сейчас, направлю туда ещё этих двоих…
— Берегите силы, брат, — Винсент глянул на монаха с беспокойством.
— В одном секторе цели держать легче. Опущу пока первого ниже… Так. — Монах сосредоточенно пошевелил губами. — Сотня. Около того.
— Пешие? — в один голос спросили Винсент и Лурье.
— Да. И похоже… неклеймёные. Как и в Анжи.
Орки из тех племён, что заключили с людьми договор о ненападении, носили специальную магическую метку, дабы их не спутали с остальными. «Неклеймёные», как называли других — те были совершенно дикие, власти и порядков не признающие, нападали отрядами-бандами; их отлавливали, истребляли как хищников, безжалостно показательно казнили, но они появлялись вновь и вновь, сея смерть и надругательства.
— Первый плюс, — вслух отметил капитан, — они пешие. Прекрасно. Второй плюс, если это действительно дикари: они, как и берсерки, пренебрегают защитой, считая, что она лишь сковывает в бою. Что на них, брат Тук?
— Лёгкие кольчужные жилеты, усиленные наплечниками и боковыми пластинами, на немногих — открытые шлемы. Кожаные наручни, широкие пояса. Вооружены, в основном, с обеих рук, щитников почти нет. Оружие у всех — ближнего боя: топоры, мечи, кинжалы. Лучников не вижу. Да, вот интересно: в конце колонны… обратите внимание: организованная колонна, не толпа… Так вот, там единственный всадник, в доспехе, и всё время поглядывает на некий предмет в руке и на дорогу. Похоже, как сверяют путь. Расстояние до них… Подождите, поднимусь выше.
Брат Тук поморщился, прикрыл и без того закрытые глаза ладонью, чтобы лучше сосредоточиться.
— Миль шесть, пожалуй.
— Скорость пехоты — две с половиной мили в час… Эти — торопятся?
— Нет, идут ровно, берегут силы. Но при их росте, брат мой, и при длине шага — за час одолеют и четыре мили, не меньше. Если не перейдут на бег — у нас чуть больше часа.
— Третий плюс, у нас фора во времени… Каков рельеф? Вижу отсюда, что холмы, а что между ними? Меня интересует место для атаки. Вон там, смотрите, дорога идёт через распадок. Жаль, нельзя взглянуть ближе…
— Можно, — с некоторой запинкой ответил монах. — Только недолго. Я постараюсь передать увиденное, но с непривычки это отнимет у вас силы, а вам они нужны. Подождите, я отпущу двоих птичек, мои ресурсы на исходе…
Через несколько минут оба компаньона были белые, как мел. Лейтенант, поглядывающий на начальство с беспокойством, не выдержал и протянул фляжку с ромом. Монах вслед за капитаном покачал головой.
— Не время. Нужна ясная голова, брат Андреа. Предложите мне свой эликсир, когда всё закончится, с удовольствием хлебну.
— Итак, Лурье… — Капитан собрался с мыслями, подытоживая увиденное и услышанное. — Командуйте готовность к построению. Выступаем через полчаса. Проследите лично за подготовкой. Пришлите мне одного человека, посыльным в деревню, второго — для поручений здесь, чтобы я вас не отвлекал.
— …Срочно в деревню, — приказал он немного позже посыльному. — Укрыть людей мы не успеваем — от одного упоминания орков сейчас начнётся паника, забегают, засуетятся, собирать и успокаивать нет времени. Бери ещё троих, проскачите одновременно по всем улицам и сообщайте, что идут орки, вот-вот будут. У каждого наверняка есть схрон от пожара, пусть прячутся. Самые шустрые могут успеть сюда, но пусть бегут, в чём есть: ни скотины, ни скарба не брать. Отобьёмся — до их имущества никто не доберётся. Не отобьёмся — никому их добро уже не нужно будет. Понял? Стой… Наших там трое, знаешь, кто где? Пусть возвращаются все, каждый человек на счету. Кто оставался с кузнецом? Везите и его сюда, прихватите коня, чтоб быстро обернуться. Выполняй. И всем говори: кто хочет укрыться в замке — бросать всё и бежать сюда, ждать никого не будем, через час закроем ворота.
— Понял, господин капитан!
— Я поеду с ним, — неожиданно подал голос отец Тук. — Не волнуйтесь, капитан, паники не будет. Думаю, мы достаточно быстро приведём всех. Быть пастухом — это моё призвание.
Рейтар отсалютовал, монах, всё ещё бледный после «разведки», благословил остающихся, и уже через минуту копыта их коней бухали в доски моста, удаляясь.
— Теперь ты… — обратился капитан ко второму солдату. — Здесь на кухне наверняка найдётся масло. Разыщи бочку, а то и две, пусть немедленно доставят к воротам. И проследи, чтобы, как только кузнец появится — сразу ко мне!
… Ни суеты, ни паники. Распоряжения выполнялись чётко, точно, без проволочек. Солдаты деловито проверяли оружие, пороховницы, крепления лёгких доспехов, чтобы ни одна мелочь не оказалась в бою фатальной. Лейтенант Лурье был уже тут как тут, сияющий, как медный грош, словно на парад собрался. Он протянул Винсенту объёмистый мешок.
— Ваш доспех, господин капитан. И как это вы догадались, что пригодится?
— Не на бал собирался, — буркнул Винсент. Не на бал…И неожиданно, безо всякой, вроде бы, связи, представил себе Доротею Смоллет, но не сегодняшнюю, погрузневшую, а юную красавицу, царицу столичных балов… Какая-то интересная мысль мелькнула на задворках ума, но капитан, подумав, загнал её в специальный закуток. Не время. Он поразмыслит над этим позже.
— Оставляю командование на вас, лейтенант. Я только контролирую.
Лурье обрадовано кивнул.
— Рекомендую построение в четыре ряда, по десять человек, — продолжил Винсент. — Надо успеть зажать неприятеля в распадке и не пустить дальше. Для полного караколе там узко, поэтому используем вариант номер два.
— Всё понял, господин капитан! Сорок человек с нами, а остальные?
— Оставим здесь. Нельзя оголять замок. Шестеро на постах, четверо следят за порядком и за местными, чтобы не паниковали.
— Похоже, с этим Туком не запаникуешь… — серьёзно ответил лейтенант. — Силён… пастух. А что, ваша милость, не пойдёт он к нам в отряд? Такой капеллан всегда пригодится — то Словом, то делом помочь. Кулачищи у него…
… Кузнеца Винсенту удалось увидеть лишь мельком, уже при выезде отряда. Высокий, худощавый, обросший мускулами, как и положено при его профессии… В седле держался не по мужицки уверенно, и крепко осадил коня, когда тот вздумал проявить норов. Взгляд у него был… нехороший, тяжёлый. Хоть и вид имел кузнечных дел мастер тоже малость измождённый, как и у всех жителей этих мест, но зыркнул на капитана недобро.
Он знает, что это я увёз Марту, внезапно понял Винсент. Что ж, об этом мы ещё поговорим, позже…
— Что хочешь, делай, — сказал он кузнецу, — бери из своих, из моих людей, кого надо, но мост подними. Понял? Ворота на честном слове держатся, штурма не выдержат, засов только поставили, поэтому — мост должен работать. Чем скорее, тем лучше. Ясно?
— Ясно, ваша милость, — угрюмо ответил кузнец. — Тогда и монаха возьму, коли разрешите. Тут не только сила, тут вес нужен будет. И тех, двоих, баронских псов, что пастора отдубасили. Ничего, сейчас не забалуют. И масло понадобится.
— Я распорядился. Спрашивай у десятника. Как звать?
— Жан. А что, ваша милость, могут и сюда придти?
— Сделай своё дело хорошо, мастер Жан, а мы сделаем своё. Но поднятый мост не помешает. Вас же, дурней, уберечь…
* * *
…Они встретили орков там, где и задумывали: на выходе из распадка, достаточно узкого, чтобы заставить строй зеленокожих гигантов сбиться теснее. Поэтому не удивительно, что пули доппельфаустеров легли кучно и эффективно. Десять всадников, по двадцать выстрелов из одного двухзарядного пистоля, столько же из другого… И не успел рассеяться пороховой дым — пятеро рейтаров подались влево, синхронно с ними пятеро — вправо, освобождая плацдарм для стрельбы следующему ряду. Они ещё огибали строй товарищей, перезаряжая на ходу оружие, привычные к этому делу, натасканные в долгих безжалостных тренировках, а уже за их спинами слышались новые залпы. К тому времени, как бывший первый ряд стал замыкающим и вновь обрёл боеготовность, второй, расстреляв пули, освобождал место для третьего, так же перезаряжаясь на скаку. Это и была знаменитая тактика караколе, делавшая Чёрных всадников непобедимыми. И хоть ты какой развеликий орк, хоть дубы столетние с корнем вырывай — но только сделан ты из обычного мяса и костей, которые на редкость хорошо пробиваются тяжёлой пулей, что и рыцарские латы дырявит в решето. Тупая сила против оружейного огня? Да не смешите нас, господа орки. Это вам не девок беззащитных по углам раскладывать.
Обученные и привыкшие к пальбе кони вели себя образцово: не шарахались, не поднимались на дыбы, а честно с л у ж и л и. И рвали зубами разбойную сволочь, ринувшуюся в рукопашную. Конечно, всех сразу огнестрелом не выбили, но четверть орочьего отряда, его первые ряды были выкошены сразу. Сработала и внезапность: дорога из распадка делала крутой поворот и забиралась на холм, и поэтому орки, хоть и заметили рейтар, но не оценили сразу их количество, даже не остановились, очевидно, думая просто подмять и смести тех, кто стал на пути. Тупые, ох, тупые…
Им даже сперва не хватило ума — обходить завалы из тел соратников, они их просто перепрыгивали, подставляясь под новые пули, и пёрли на рожон. Пока резкий визжащий голос командира не заставил их рассыпаться и пойти в обход, по склонам. Что ж, рейтары отстреливали их поштучно. И даже когда пули закончились, у каждого оставалось по запасному пистолю в сапоге и верному райтшверту, что рубил не хуже меча, а колол не хуже шпаги. Оно конечно, против топоров не в масть… Но и пеший против всадника — ноль. Гора мышц снизу — против мышц, копыт и зубов боевого коня, а заодно и острого жала рейтарского меча сверху. Неповоротливость из-за собственной массивности — и увёртливость людей в облегчённых доспехах, не стеснявших движений…
И ещё немаловажно, что, едва вычислив по голосу местонахождение вражеского главаря, Винсент ринулся к нему, памятуя, что у него-то командование в руках верного Лурье, а тот бразды правления из цепких лап не выпустит. Из-за помех — дыма, то и дело кидающихся наперерез зелёных туш, тряски — цель удалось снять только с третьего выстрела. Но в полевых условиях результат был неплох, а главное — выбытие мозгового центра превратило остатки регулярного отряда в неуправляемую орду, справиться с которой стало не в пример легче.
… Всё было кончено за каких-то полчаса. Это в романах красиво расписывают сражения, длящиеся от рассвета до заката, на самом деле — реальность быстрее, страшнее и отвратительней. Хорошо, что новичков в отряде было немного — трое, капитан предпочитал натаскивать молодёжь при избытке ветеранов, так оно спокойнее. Поэтому ни дрогнувших, ни невольно самих позеленевших при виде распоротых животов и отрубленных конечностей, не было. Да и горячка боя давала о себе знать. Отходняк придёт к ним позже.
И всё-таки они потеряли двоих. Девять были ранены серьёзно, остальные… Что ж, пощеголяют шрамами, не только же герцогу выставляться… Больше девки любить будут, шипел Лурье, щедро поливая ромом из фляжки открытую рану на бедре — лезвие топора чиркнуло по доспеху и вскользь прошлось по незащищённой части ноги. Вскользь, но глубоко, зашивать потом придётся, а кто его знает, чем у них там топоры намазаны. Не хватало ещё, чтобы рана потом загнила, спиртным залить — первое дело, и снаружи и… Лейтенант перехватил внимательный взгляд командира и вопросительно приподнял бровь. Не сдержавшись, Винсент усмехнулся и кивнул.
— … и внутри! — с облегчением докончил бравый лейтенант и присосался к фляге. С сожалением оторвался после нескольких глотков. — Эх, надо бы оставить брату Туку, напомнит ведь…
Замок встретил их ликующими воплями. Тощие пацаны азартно подпрыгивали и размахивали руками на зубцах крепостной стены, мужики потрясали кулаками и радостно скалились, девы, за полдня до этого прячущиеся по схронам, сияли не совсем белозубыми улыбками и жадно разыскивали жертв сражений, дабы почтить уходом и лаской. Кажется, впервые за много лет на лицах этих людей расцвела радость.
Стараясь не поддаваться общему чувству эйфории, капитан сдержал улыбку, так и рвущуюся наружу. Проезжая по последнему — рабочему — звену моста, присмотрелся. Цепи, зубчатые колёса — всё блестело в жирной смазке, оставляя подтёки. Масла не пожалели. И зазор между последним звеном моста и основной частью был совсем свежий, со сквозной щелью, не забитой ни трухой, ни грязью.
Мост поднимали. А потом снова опустили. На случай, если рейтарам придётся отступить — чтобы было куда.
Молодец, мастер Жан. И десятник Гвидо. И брат Тук. И все те, кто помогли сделать большое общее дело. Он узнает имя каждого, кто приложил к этому руку, и, видит Бог, всех наградит по заслугам.
— Разместить в первую очередь раненых, — отдал он указание подбежавшему Гвидо. — Погибших — в погреб, на холод, потом доставим их семьям с почестями. Есть чем накормить людей? Прекрасно. Ребята голодные как черти, пусть поедят, как следует, а потом отдохнут. Оставьте только основные караулы. Да… — кивнул в сторону ликующих селян, что уже братались с ненавистными когда-то солдатами. — Местных тоже накормите. Потом уже пусть расходятся, но предупредите: всех, кому нужна работа, жду завтра с утра. Работы будет много…