Вместо пролога

Чудны дела твои, Господи! Ещё не успели добрые люди прийти в себя и возрадоваться новой герцогине, как снова от удивления хвататься за чуб или чесать в затылке. Вот ведь как получается: Анна-Мартина Эстрейская, а по нашенски — герцогиня Марта — на самом-то деле, ни кто иная, как внучка Жанны-девы! От самой святой, значицца, корень-то идёт. Потому и добра, и красавица, чисто ангел… Ишь, как Всевышний сподобил — чтоб сойтись в одночасье и ей, и светлейшему правителю Галлии. Вот уж истину глаголют: кого небеса свели, того люди не разведут. Судьба, братцы!

Слава Те… Не, братцы-труженики, плеснуть плесните, но чутка. Только, чтобы вас уважить да хозяина нашего, Иоганна, во славу его трактирного заведения… Ну. Полкружечки… А то давеча на празднике Урожая так набрался — ноги не держали; домой под белы ручки стражники отвели, благо, кум в карауле служит. Потому и не в острог потащили, а то бы мне цельную неделю дороги мостить в назидание прочим любителям возлияний, срамота на весь квартал…Нет, довели в отчий дом, да прямо в белы ручки благоверной супруги сдали, а та уж вразумила по своему, скалкой. Ох, грехи мои, слабости… Небось герцога-то нашего, как меру не соблюдёт, супруга этими самыми беленькими ручками раздевает-разувает да почивать укладывает, а моя-то… Эх, братцы!

А наш-то добрый король Генрих опять в тайном странствии, вот как. Его министры, поди, все головы сломали: куда же в этот раз Величество направил свои стопы? А вот прямиком сюда, в Эстре, дабы разобраться с недругами, что его имя полощут да козни против нашей славной Франкии строят. Говорят, страстей было, у-у! Сам едва жив остался, но всех злодеев покарал. Вот неймётся же кому-то — козни творить… Я уж своей душегуб…любке говорю: вот ежели бы наш герцог узнал, какие ты страсти со мной вытворяешь, не хуже этих злыдней — наказал бы, как пить дать, так не спустил бы…

Да какие страсти ещё рассказывают! Будто наворожили злые ведьмаки из Некрополиса, и пришла на наш город лихорадка, «Английский пот» называемая. Страшна болезнь, страшна. Но только далее одного дома не вырвалась, потому как пресекли её быстро. Говорят, гостил у его светлости заезжий чудо-лекарь, как услыхал про неизвестную болезнь — первым примчался, и тотчас вокруг заражённого дома стражу проставил, чтоб ни одна мышь не проскочила. И спас. Не всех, правда, но, значит, на то Божья воля, что ж роптать. Кто-то помер, а кто-то живёхонек, и дохтура-чудодея теперь по гроб жизни благодарить будет. А сам-то, рассказывают, махонек, тонок, как девка слабая, но как глазищами зыркнет, ножкой притопнет — и все по его повелению так и мчатся, куда прикажет. Такая, брат, в нём сила. Видать, тоже благородных кровей, а то и из этих, духовных, что, говорят, кого угодно со щелчка заставят всё, что хочешь, сделать, да только обет на них — сей дар зря не применять.

…Вот пойду в другой раз на исповедь — спрошу отца Питера, не усовестит ли супругу мою душеспасительной беседой? Ни-ни, братцы, сказал же — более не нужно мне этого эля, Бог с ним совсем…. Ну, чутка разве что… Полкружечки.

А недавно в Роане — слыхали? — оспа случилась. Так сам чудо-дохтур ринулся лечить. Прослышал, что отряд с нашими медикусами собирается, и давай приставать: возьмите, да возьмите меня с собой! Я, мол, то, я сё… Долг, говорит. Священный. Тут, не поверите, даже Его Величество Генрих на него расшумелся. Ты, говорит, на себя посмотри! Хоть ты и первостатейный докторус, почти прославленный, а немочь бледная, сил много потратил, когда лихорадку-то изгонял. И ежели с тобой что случится — Франкия потеряет светило, понимаешь, будущее. Ей-Богу, так и сказал! Франкия потеряет… А тому хоть бы хны: сверкает глазами, кулачками машет: я, говорит, клятву давал… этому, как его… Хиппократусу, вот! Король наш Генрих, на что уж добр, но осерчал: Как? Мне — и не подчиняться? Да ты кто есть такой? Ты, в первую очередь, мой и герцога подданный, и твой первейший долг — повиноваться государям! И чуть было не начал громы и молнии метать. Хорошо, рядом этот капитан стоял, ну, знаете, который завсегда при герцоге как советник. Он так спокойненько дохтуру нашему ручку на плечико возложил… тот аж чуть не присел, и впрямь хлипковат, а рука же ж у офицера тяжёлая, знамо дело, человек военный. Вы, говорит, господин Поль, не горячитесь. А вы, Ваше Величество, не извольте беспокоиться, я лично прослежу, чтобы господин Поль только руководил, а в самое пекло не лез. В авар… авантюру ни в какую не ввязывался. Лично, говорит, прослежу. Если, конечно, его светлость ещё соизволит отпустить. Надо же ж кому-то проследить, чтобы кордоны и карантин правильно были установлены…

Генрих-то наш успокоился, а докторёнок фыркает, ругается словами непонятными, на латыни, должно быть. Му… Му… Мужлан, вот! И ничего, мол, вы не понимаете, я же клятву давал, труд целителя — это как Богу служить, превыше всего. А капитан Винсент ему спокойно так отвечает: вы, сударь мой, Писание-то читали? Как там сказано? Вот и отдавайте кесарю кесарево, а Богу — Богово, исполняйте свой долг перед больными, но и о королевском приказе не забывайте. В нём тоже своя истина: ежели, мол, вы загнётесь от оспы — кто оставшихся больных лечить будет? Потому я с вами и поеду, кому-то нужно вам в нужный момент кубок подсунуть… Уж про какой кубок он толковал — не знаю, но только после этих слов господин Поль вроде как смутился и буркнул: будь по-вашему. Только, мол, я всё равно не заболею, потому, как дядя надо мной в детстве опыт ставил, и после этого мне оспа не страшна. Тут капитан и высказал, да так доходчиво, прямо по-нашему, по-простому, всё, что он думает о сумасшедших дохторусах, хоть и светилах, которым своих племянников ради науки не жалко. Докторёнок аж покраснел, благородный-то… и опять вспылил: что вы, мол, в этом понимаете…

Ну, совсем как моя благоверная. Ей слово — она в ответ двести.

Капитан только усмехнулся. Прямо как я, когда увещевания драгоценной супруги слушаю. Будет вам, говорит, ребячиться, господин Поль. Собирайтесь, в дорогу пора.

Такие дела… Оспа, значит, в Роане. Но, говорят, дальше не пройдёт. Докторус докторусом, а и местные власти тоже знают, что в таких случаях делать. Чай, не в тёмные времена живём, а в веке шешнадцатом, просвещённом. Вона, университеты строим. Сам туда недавно заказ относил, книги переплетал по-новой, так налюбовался: красота — необыкновенная. Потолки высокие, как, говорят, во дворцах, палаты широкие, и скамьи там, и столы, и доски аспидные, и чучелы всяких зверей, и снопы, и раборатории — всего полно…

А ведь и герцог наш на сторону подался, слыхали? В Бургундию. Пришли оттуда дурные вести: средиземноморцы с моря прорвались. Сидели бы себе на своих островах, не рыпались, так им теперь места мало, теперь свою провинцию подавай, Давай нам, говорят, Бургундию, наш род оттуда однажды пошёл, мало ли что мы по свету кочевали тыщщу лет. Ох, и лютая у них, королева, всё бесится, оттого что мужа себе не найдёт. Покорный ей не нужен, а господина над собой не потерпит, вот и угоди, попробуй! Оттого и лютует, без мужика-то. Ото ж, наверное, и моя душегуб…душечка так же одичала бы, без меня-то.

Но всё ж — королева. Величество! Это ж понимать надо, всё же. Потому и пришлось его светлости самому ехать на переговоры, чтобы, значит, чин по чину встреча была. Короля-то нашего он с собой не пустил, тот ещё слаб после болезни. Но и сам герцог, чай, не ниже короля, чай, Галлия — не болото.

Так вот и остались мы с герцогиней Мартой на правлении. Теперь, пока муж не приедет, ей — дела вершить, ей — суд творить… Оно, конечно, не бабье дело, но закон есть закон. Муж на войне — жена за него, дом обороняет. А что, рассказывают, есть бабы… королевы, что войска водили да другие страны разоряли, осердившись, вот оно как. Я вот думаю, что ежели моей благонравной родиться ещё и благородной — пробилась бы в королевы, ей-Богу! Да только муж у неё переплётчик, вот она и бесится. Ну, за здоровье их, наших прекрасноликих. Только чутка, братцы, чутка… Полкружечки.

…Советник-то герцогский, Ворон, рядом, тут остаётся навроде помощника: ежели будет её светлости трудно — поправит, подскажет. Он башкови-итый… Да и сама она, Анна-Мартина, говорят, умна, добра да справедлива. Ничо, как-нибудь дождётся-то муженька, не подведёт ни его, ни нас.

Ох, заговорился я, братцы. Вы, главное, молчите, а то будем все, как та девка Флора, с раздвоенными языками ходить. Хоть, говорят, и живёт у ката, как у Христа за пазухой, но тиха, смирна, как мышь в подполье, слова лишнего не проронит. Не-ет, уж лучше такая, как моя Селестина, она вразумит, она же и приголубит. А ведь самое лучшее между законными супружниками — это замирение, вот что я вам скажу. Любо-дорого на нас в те минутки посмотреть. Я ей: душечка ты моя терпеливая! Не устали ли твои рученьки? Скалка, чай, тяжёлая… Она мне: прочь поди, дурень! Мало тебе? А глаза ла-асковые… Значит, любит.

Не, братцы, всё, теперь даже чутка не надо. Вовремя я вспомнил о своей-то крепкорукой. Пойду домой братцы. Хоть бы кто мою Селестину надоумил: нет, чтобы разок вразумление пропустить, а сразу приголубить… Попросить отца Питера, что ли, пусть внушит по-отечески…